Безмолвные голоса

Да будет пир

Дом Освина Беллами застыл в серебристом затишье раннего лета, уютно устроившись среди узких мощеных улочек ремесленного квартала. По обе стороны от него теснились высокие фасады, ловя закопченными окнами первые лучи солнца, осторожно пробивавшиеся поверх крыш. В прохладном воздухе чувствовался острый аромат выделанной кожи, едкий запах угля и слабый запах металла, доносившийся из открытых мастерских, оглашавших улицу первыми ударами молотов. Вдоль водосточных желобов и лестниц вился легкий туман, размывая контуры изношенной брусчатки под окном пекарни. Где-то поблизости пел черный дрозд, звонко и беззаботно.

Эди-та порхает, Эди-та вертится... Прыгает и клевает, бедняжка, бедная Эди-та... Ни неба, ни жердочки для тебя, птичка Эдичка... Лишь кружить, кружить, кружить...

Эдит не останавливалась и не произносила ни слова. Рукава ее платья были закатаны до локтей, обнажив руки, уже не молодые, но все еще сильные. Она сложила шарф, сунула шаль между блузками, аккуратно положила маленькие ботинки Арчибальда в коробку. Она брала лишь самое необходимое. Все остальное — обезумевшего мужа, этот проклятый дом, пышущий злобой город — она оставляла позади, словно сбрасывала с плеч тяжкий груз.

Иного решения она не видела. То, что началось с криков и разбитой посуды, превратилось в нечто более жестокое. Эдит помнила тот вечер, когда Освин без предупреждения ударил ее по лицу. Не сильно. Один удар, резкий и безмолвный, но он потряс ее до глубины души. Больше она не ругалась. Она цедила слова, как воду из треснувшего кувшина, стараясь не пролить лишнего.

Она твоя... Шлепай ее, наказывай... Мягкая Мясо-Эдита, тише воды... Мни ее, пока не сломается, мни, пока не порвется... Шлеп, шлеп, слышишь? Красиво, так красиво...

Потом появились синяки. Небольшие, неприметные. Пятно в форме пальца на предплечье. Красно-синий след вдоль бока, который она объяснила Арчибальду тем, что слишком сильно опиралась о стол.

Мальчик знал правду. Он ничего не сказал. Он перестал задавать вопросы. Он перестал издавать какие-либо звуки. В семь лет он научился становиться невидимым.

Сейчас он сидел на низком табурете в другом конце комнаты, прижав к коленям маленький дорожный чемодан. Одетый и аккуратно причесанный, он старательно не смотрел на отца. Ни разу. Его взгляд был прикован к потертым носкам ботинок, губы сжаты в тонкую линию. В нем не осталось слез. Не в это утро.

Их уход не был неожиданностью. Все последние дни вели к этому. Совсем скоро Эдит уедет в поместье своего отца в деревне. На время, как она говорила себе. Просто, чтобы подумать. Но даже Эдит, которая всегда находила причины прощать своего мужа, больше не верила, что вернется.

Они уедут... Щелк, и нет их... Будет тише, будет слаще... Только пустота, мой Ос-свин... Мы будем кутаться в углах... Мы будем расти…

Подъехала карета. Освин ничего не сказал. Ничего не сделал. Не помог с чемоданами. Не протестовал. По правде говоря, он с радостью ждал того, что будет дальше — той тишины, которая манила его, как комната с распахнутыми окнами. Без Эдит он будет свободен — волен делать все, что захочет. Никто не будет задавать ему вопросов, никто не будет смотреть на него и осуждать его за то, кем он стал.

Он еще не понимал — не был в состоянии понять — что будет жалеть об этом, корить себя, проклинать. Он еще не знал, что каждое выкрикнутое в гневе слово, каждая пощечина, каждый угрюмый взгляд и каждое безразличное молчание вернутся к нему, как призраки, и будут преследовать его в темноте. Но Освин не думал о будущем. Он стал человеком, лишенным всякой дальновидности, наполненным гневом и ведомым древней тенью, что не знала угрызений совести. Если гнев часто подпитывают, он становится сам себе хозяином.

Освин смотрел, как Эдит завязывала последний ремешок на чемодане. Ее пальцы дрожали, но она держалась без страха. Она не смотрела на него. По крайней мере не так, как жена должна смотреть на мужа, когда покидает его навсегда.

Она лишь сказала:

— Арчи, плащ.

Мальчик встал и надел его, все еще не глядя на отца.

— Ты не обязана этого делать, — сказал Освин, хотя сам не был уверен, что имеет в виду.

На этот раз Эдит взглянула на него — коротко, холодно.

— Ты уже сделал выбор за меня.

Эди-та кусается, да... Грызется словами, мелкая змея... Пусть плюется, пусть уползает... Пусть отваливается, от этой шкурки уже нет пользы...

Дверь за ними закрылась.

Освин не вздохнул. Не шелохнулся.

Спальня наверху еще хранила отпечаток ее тела. Рядом с умывальником лежала ее расческа. В коридоре все еще витал ее аромат — розовое мыло и крахмал.

Но дом — пустой, очищенный — теперь принадлежал только Освину. И скоро он послужит тени.

Cнаружи раздались шаги — тихие, нерешительные. Кто-то поднимался по ступенькам. Освин поднял голову, на мгновение резко сжав челюсти. Неужели Эдит передумала?

Но нет — это был всего лишь Недотыка, его бедовый помощник.

— Господин, — сказал он, — тесто готово. Можно начинать выпекать?

Освин фыркнул:

— А ты еще не начал? Тогда чего ты тут стоишь? Ждешь, пока печь будет тебя умолять? Бесполезный болван. Даже противень не можешь переставить без няньки.