Безмолвные голоса

Обиняки и околичности

Снег в Эльмарине по большей части сошел. На людных дорогах он был утоптан и смешан с сажей, спрессован подошвами сапог и колесами повозок, но в забытых переулках и в тени далеких крыш он все еще лежал хрупким покрывалом.

В городе пахло лучше, чем обычно. Холод милосердно запечатал худшие запахи Эльмарина. Сточные ямы замерзли еще несколько недель назад, и ветер, если и не приносил свежести, то по крайней мере, не разносил вонь. По сравнению с летом воздух был практически свежим.

Найира шла одна, закутавшись в тяжелый серый плащ и натянув капюшон до самых щек. В руках она несла небольшой, аккуратно завязанный сверток. Внутри был пирог, еще достаточно теплый, чтобы источать легкий аромат корицы и сахара, и дважды завернутый, чтобы не остыть.

Она шла по этим улицам не в первый раз. На самом деле, это был четвертый. А может, пятый. Она свернула за угол, и перед ней предстал знакомый постоялый двор. Окна были освещены, занавески задернуты, а из трубы под карнизом доносилось тихое шипение пара.

Найира остановилась у двери и переложила узелок в руках. Ее губы изогнулись — если не в улыбке, то в чем-то похожем на нее. «Вейла, наверное, считает, что я едва ли не поселилась здесь, — подумала она. — Впрочем, пусть думает что хочет».

Она постучала, и через мгновение дверь открылась. В проеме возникла Вейла в поношенном рабочем платье и толстом вязаном платке, с пятном сажи у виска.

— Добрый вечер.

— Добро пожаловать.

Вейла Керин никогда не задавала вопросов. Это не было в ее характере. Но она наблюдала — всегда наблюдала — с тихой внимательностью человека, который отполировал больше бокалов, чем большинство людей высказали мыслей. И в последнее время она с растущим интересом следила за отношениями этих двоих.

Элиан, который всего несколько месяцев назад был предметом мечтаний всех отчаявшихся матерей, теперь выглядел совершенно не готовым к появлению единственной женщины, которая не принесла с собой ни завидного приданого, ни благородной фамилии. Пирог, улыбка и беседа — вот все, что она могла предложить. И все же, казалось, Элиан не мог решить, что делать даже с этим.

Найира вошла и задержалась на мгновение, давая рукам нагреться в теплом воздухе. Затем она двинулась вверх по лестнице и далее по узкому коридору к дальней комнате, где свет всегда был приглушенным, а постоялец — чересчур немногословным, чтобы можно было чувствовать себя комфортно.

Дверь открылась, прежде чем Найира дошла до нее. Элиан встретил ее с закатанными до локтей рукавами и расстегнутым воротником — выглядело так, будто он собирался отдохнуть, но забыл, как это делается. Его волосы были слегка растрепаны, но не от сна, а от привычки проводить по ним рукой, когда мысли наваливались слишком сильным потоком. Завидев гостью, он улыбнулся — не радушно, не неловко, просто вежливо. Так, будто приветствовал соседку по этажу.

— Ты снова рискнула выйти на холод, — заметил он, жестом приглашая внутрь.

— Ты же не идешь за угощением. Вот я и решила принести его сама.

Он не засмеялся, но и не растерялся. Просто кивнул, принял сверток и механически пробормотал слова благодарности.

Внутри ничего не изменилось. Взгляду Найиры предстала та же аккуратная аскетичность: голые стены, потрескавшийся стол, узкая кровать, жестяной рукомойник, грубый стул с накинутым на спинку шерстяным шарфом. В углу на этажерке лежало несколько ломтей хлеба и половина головки сыра. В воздухе пахло мылом, копотью и чем-то горьким — то ли чернилами, то ли одиночеством.

В комнате все лежало на своих местах. Но ничто не создавало уюта.

Найира села, не дожидаясь приглашения. Элиан налил чай, не спросив, как она предпочитает. Пирог остался в упаковке, лежа нетронутым на столе между ними — как все те вопросы, которые она намеревалась задать.

Они говорили о погоде. О мальчишках в доме Греврамов — преимущественно о почерке Томмеля, который становился все хуже и хуже, словно парень нарочно старался позлить своего учителя. О собаке, которая повадилась провожать Элиана до дома в некоторые дни, виляя хвостом и обмазывая нос пеплом.

Найира слушала, вежливо улыбалась, изредка кивала, но ее руки лежали неподвижно на коленях, а согнутые ладони застыли одна в другой в ожидании.

Элиан же, казалось, был полон решимости проявить все свое искусство целенаправленного бездействия. Он подливал чай. Помешивал его, хотя сахар давно растворился. Постукивал по краю чашки. Вертелся на стуле, как будто собирался встать, но не решался. Иными словами, делал все, чтобы чем-то занять себя.

Она смотрела на него и не в первый раз думала о том, как мало вещей могут быть утомительнее разговора, состоящего из неловких жестов и общих фраз. А в последнее время все их разговоры казались такими.

Поначалу в Элиане была искра. Огонь в глазах. Найира сразу разглядела его, потому и влюбилась. Но вскоре его интерес сошел на нет, словно он сознательно подавлял его. Он не был холоден. Не совсем. Но и радушным его тоже нельзя было назвать. Эта неопределенность порождала в Найире сомнения, которые росли с каждой встречей.

Может, он был не готов к большему.

Может быть, он решил, что женщина, которая зарабатывает на жизнь грубым трудом, не ровня мужчине, который поучает чужих сыновей цитатами из нравственной литературы — или чем он их там поучает.