Безмолвные голоса

Огонь знает все

Карета пробиралась по неровным улицам Эльмарина, слабо скрипя колесами по старой брусчатке. Внутри в полном молчании сидели двое.

Теодосия Марчмонт ни на что не обращала внимания. Ни на проплывающие мимо дома, ни на уличных торговцев под выцветшими навесами, ни на сидящего напротив нее старейшину. Ее взгляд был прикован к небольшому дефекту на кожаном ремешке сумки, а мысли были заняты текущими вопросами.

Обычно она не брала старейшину с собой, поскольку не считала себя обязанной посвящать его в свои дела. Но сегодняшний визит в одну из старейших церквей Эльмарина не оставлял ей возможности отказаться. Божьи дома были особыми местами, где действовали свои правила и где возможности инспектора были ограничены.

Аврелий Лорример сидел, откинувшись на спинку, с невозмутимой осанкой человека, который с интересом следит за событиями, но не позволяет им управлять собой. Он тоже молчал. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что ни одно его слово не изменило бы направления движения кареты. К тому же для него это был редкий шанс понаблюдать за Ее Светлостью, а в случае необходимости слегка потянуть за вожжи, если она слишком увлечется. Инспектор Марчмонт чувствовала на себе этот поводок, и он ее злил, но она, разумеется, не выказывала неудовольствия.

Впереди показалась церковь. Она стояла недалеко от ремесленных кварталов, прижавшись к склону улицы. Ее некогда величественные колонны потускнели от копоти, но с древних капителей все так же смотрели резные лица богов, выщербленные временем и от того еще более суровые.

На каменных ступенях сидели двое нищих со впавшими глазами и деревянными мисками. Лорример остановился, чтобы бросить по монете в каждую из них. Теодосия молча прошла мимо. Она не хотела гадать, был ли жест старейшины легким упреком в ее сторону или просто привычкой. Легко быть милосердным, когда это ничего не стоит. Как и верить. Теодосия не скрывала своих атеистических взглядов и предпочитала оперировать куда более приземленными понятиями, чем вера или благочестие.

Внутри было душно. Несмотря на жару, неф был переполнен — пожилые горожане бормотали себе под нос, встревоженные матери сжимали в руках вялых детей, бледные девушки утирали слезы, а мужчины, казалось, были в шаге от того, чтобы съездить кому-то по лицу. Возле палат целителей образовалась очередь, нервная и напряженная.

Взгляд инспектора Марчмонт скользнул по толпе. То тут, то там мерцали слабые ауры — отблески магии, скрытые под церковными одеждами. Она знала таких. Магов, которые шли в священники. Знала и в глубине души презирала их. Для нее они были притворщиками, которые изображали набожность, но не верили ни единому слову из собственных проповедей. Как можно было говорить о неких высших силах, когда настоящая, истинная сила находилась прямо у них в руках? Тот, кто испытал этот жар, не мог искренне верить в религиозные сказки, чадя мерзким ладаном.

Госпожа инспектор прошла по нефу, звонко стуча каблуками. Из дальнего конца зала донеслось шуршание, и из тени боковой арки вышла верховная жрица. Она была моложе Теодосии лет на десять, но носила расшитую золотом мантию с достоинством умудренной старицы.

Аврелий склонил голову и коротко коснулся двумя пальцами лба, выказывая почтение богам и их служителям. Верховная жрица ответила ему тем же жестом, а затем поклонилась Теодосии — с надлежащим почтением, но без раболепия.

— Ваша Светлость, — обратилась она низким, степенным голосом. — Мы польщены вашим присутствием. Но мне хотелось бы, чтобы оно было вызвано более радостными причинами.

— Обойдемся без расшаркиваний, — сказала Теодосия. — Я пришла, чтобы больше узнать о болезни, о которой все говорят. Меня в общих чертах ввели в курс дела, но мне нужны подробности. А поскольку вам не повезло оказаться в эпицентре трагедии, я уверена, подробностей у вас предостаточно.

Жрица снова склонила голову, но теперь на ее лице промелькнуло отчетливое выражение горечи.

— К сожалению, вы правы. Все началось три недели назад…

Из рассказа верховной жрицы Теодосия узнала мало нового. Первоначальная агрессия, потеря голоса, медленное угасание — об этом уже говорили все. Впрочем, госпожа инспектор пришла не за новостями. В первую очередь хотела она оценить масштаб трагедии. И в действительности все обстояло куда хуже, чем можно было судить по сухим полицейским отчетам и кратким докладам ее помощников.

Зараженные люди не были мертвы. Еще нет. Но то, что от них осталось, с трудом можно было назвать жизнью. Обессилевшие тела. Остекленевшие взгляды. Бесплотные тени на руках родственников.

— Какое лечение вы пробовали? — спросила Теодосия, когда верховная жрица закончила свое безрадостное повествование.

— Все, что есть в нашем распоряжении. Настои, мази, бальзамы, масла, отвары, пилюли, заклинания, молитвы. Ничего не помогло. Некоторые болеют дольше других, но никто не выздоравливает. Больные не говорят, не едят, только спят почти все время. И хуже всего то, что мы не можем найти причину.

Теодосия сжала губы в жесткую линию. Она снова обвела взглядом церковь — шепчущиеся матери, истощенные дети, импровизированные кровати, выстроенные в ряды вдоль стен. Слишком много больных, слишком мало ответов.

Затем она повернулась к старейшине, прищурив глаза:

— Что скажете? Вы правили этим городом дольше, чем большинство королей сидели на троне. Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?