Безмолвные голоса

Вторая половина

Солнце едва поднялось над крышами, но в кирпичных домах ремесленных кварталов уже начало скапливаться тепло, словно весь район лежал на противне в огромной печи. В воздухе висела пыль, густая, как просеянная мука, и даже мухи, казалось, летали медленнее, лениво шевеля крылышками.

Мощеные улицы, некогда людные даже в это раннее время, были почти пусты. Жители ремесленных кварталов предпочитали отсиживаться дома. Колокольчики над дверями магазинов стали звенеть реже. Появилось больше закрытых окон. И все больше людей из более благополучных районов начали обходить эту часть города стороной — то ли из страха, то ли из осмотрительности, то ли все сразу.

Дом Освина Беллами одиноко стоял на углу Ячменного переулка и Глиняной улицы. В комнатах было пусто и тихо. Не было ни запаха мыла или крахмала, ни шума утренних хлопот. Из детской не доносился детский смех, в кухне не свистел чайник. Эдит не вернулась. Арчибальд не писал.

Их отсутствие стало привычным — впрочем, оно с самого начала не ощущалось зияющей раной или большой трагедией. Освин ничуть не переживал из-за этого. Он об этом не думал. У него была любимая работа и цель в жизни. Поэтому сейчас он методично замешивал тесто, закатив рукава.

В последние дни пекарня, казалось, стала чуть больше. В ней необъяснимым образом воцарился осознанный покой. Не умиротворение, а скорее спокойствие очищенного пространства — избавленного от всего лишнего.

Освин отказался от услуг Недотыки, своего бедового помощника. Это не было официальное увольнение — просто один перестал являться, а второй ничуть не возражал. В помощнике больше не было необходимости. Поток покупателей сократился, работы стало меньше, и Освин прекрасно справлялся сам.

В одиночестве ему было крайне комфортно — в первую очередь потому, что он был не совсем один. Уже нет. Там, где раньше была пустота, вихрь его собственных мыслей, слишком громких и яростных, теперь ощущалось некое присутствие. Шепот, идущий откуда-то изнутри. Не паразит — нет. Друг, на которого можно положиться. Наставник, который знал все тонкости работы с тестом и печью так же хорошо, как и сам Освин. Партнер, который не спал по ночам вместе с ним, помогал считать монеты, взвешивать соль, составлять список дел. Освин не знал, как назвать своего незримого спутника, но знал, что он всегда рядом, всегда готовый успокоить и подбодрить.

Сегодня будет особенный день. Совершенно особенный.

Занятно, что в последнее время голос стал изъясняться куда более понятно. Странные, чужеродные слова, которые периодически проскакивали в его речи, постепенно исчезли, словно он заново освоил человеческий язык.

Освин медленно кивнул и расплылся в улыбке.

— О да, — прошептал он. — Отличный будет день.

Он не знал, что именно побудило его это сказать. Город вокруг него разваливался на части. Но Освин чувствовал себя необыкновенно хорошо. Он словно стоял на пороге великого свершения. Предвкушал праздник, который еще не начался. В венах Освина бурлила энергия. В груди горел огонь. Он не чувствовал ни страха, ни печали, ни вины. Даже воспоминания — горькие отголоски громко хлопающих дверей и гневных слов — теперь казались бесконечно далекими. Исчезающие тени в дальнем конце залитой светом комнаты.

Освин уже давно ни на кого не срывался. Не испытывал потребности ударить кого-то или обидеть. Его мысли были ясны, а разум спокоен.

Отставив тесто на расстойку, он обвел довольным взглядом ряды аккуратно сформованных хлебов, запер пекарню и направился к рыночной площади.

На улицах слышался приглушенный гомон — согнутые фигуры под капюшонами, мальчишки, сидящие на корточках в пыли, редкий пронзительный лай за воротами. Под навесами на рынке торговцы без особого энтузиазма зазывали покупателей. Несколько лавок стояли пустыми. Продавщица рыбы сидела в одиночестве у своих бочек, скрестив руки и поджав губы.

Освин подошел к прилавку, за которым торговали мукой, перекинулся парой беззаботных фраз, отсчитал деньги и погрузил мешок на плечо. Он был тяжелее, чем обычно. Или, может, так казалось из-за жары.

На мгновение Освин остановился возле весов для зерна и невольно уперся взглядом в женщину, которая стояла под соседним навесом, выбирая овощи. Она взяла с прилавка свеклу, с подозрением обнюхала ее, а затем поежилась и положила обратно.

— Странный у нее запах, — сказала она. — Как будто тиной тянет.

Продавец пожал плечами.

— Это все из-за канализации. Здесь каждое лето так. Неужели не замечали?

Освин отвернулся, чтобы скрыть улыбку, и зашагал прочь. Уж он-то знал, что дело было не в свекле — она была самой обычной. И не в канализации — из нее пахло не хуже, чем всегда. Женщину преследовал привкус особого хлеба, который она недавно съела. Возможно, на завтрак. Какое-то время еда будет казаться ей испорченной. Бедняжка начнет злиться, но в конце концов успокоится. Тень выпьет ее досуха и возрадуется — а тогда будет рад и булочник.

В конце переулка, где булыжники сменились ухабистой глиной, Освин столкнулся с почтальоном. Это был худощавый, суетливый мужчина, который выглядел так, словно ему было физически неприятно находиться в ремесленных кварталах, но служба обязывала. Увидев булочника, он вздохнул с явным облегчением.

— Вам письмо, — сказал он, протягивая конверт. — От Харгрейва.