Безнадежные

Глава 2

Майский косится в сторону Бугрова и быстро сворачивает разговор, решая за меня:

– Знаешь, думаю, тебе следует попробовать меню дня. Я скажу, чтобы принесли все.

– Все – это много, – робко отвечаю я.

– Отлично! Так и поступим! – радуется он непонятно чему. – Прошу меня извинить.

Майский кланяется, заведя руку с меню за спину, а я задерживаю дыхание, глядя на единственную пуговицу на его пиджаке, и умоляю ее быть стойкой. Фурнитура у нас наивысшего качества, как и нитки, но Майский явно раздобрел с момента покупки костюма.

Отходит он недалеко. Останавливается у соседнего столика, и Бугров встает, протягивая хозяину заведения руку.

– Какими судьбами, Александр? – посмеиваясь, спрашивает Майский.

– Поесть, – скупо отвечает Бугров, садясь обратно.

– Что ж, – несколько растерянно брякает Майский. Переминается с ноги на ногу, но так и не находится, чего бы еще такого спросить. – Приятного аппетита.

– Я буду то же, что она, – говорит вдруг Бугров, взглядом указав на меня.

– Без проблем, – натянуто улыбается Майский, явно не рассчитывающий, что придется самому принимать заказ.

Бугров протягивает меню и Майскому приходится его забрать. Когда он отходит, Бугров разваливается на стуле и устремляется свой неприятный холодный взгляд прямо на меня. При этом за стол он сел так, что мы оказались друг напротив друга. И даже расстояние в пару метров не спасает от мысли, что мы обедаем вместе.

По-хорошему, мне бы встать и уйти. Аппетита нет никакого, а от пристального взгляда мерзнут руки, теряя подвижность. Но это будет сродни плевку, а лезть на рожон не хочется. Тем более, я понятия не имею, что ему на самом деле надо. Неспроста он пришел сюда. Теперь и Майский напрягся.

Десять минут я сижу, как на иголках. Потом официант приносит тарелки с закусками, и одновременно с ним те же блюда подают Бугрову. Но он не касается даже вилки, пока есть не начинаю я.

Он зеркалит меня. Я пробую рулеты из лосося, он делает то же самое. Я беру в руки брускетту, он повторяет. И это страшно раздражает. В голове свербит мысль, что в его рту сейчас тот же вкус, и она перебивает все остальные. Мы будто кормим друг друга из одной тарелки!

Разорвать этот странный контакт хочется нестерпимо. Я дожидаюсь, когда приносят горячее, какой-то крем-суп. Беру в руки ложку, зачерпываю немного и подношу к приоткрытому рту, делая вид, что собираюсь попробовать. И когда он проглатывает полную ложку, сердито бросаю свою в тарелку и отодвигаю все подальше.

Бугров, усмехнувшись, негромко произносит:

– Зря. Вкусно.

– Наслаждайтесь, – шиплю я и поднимаюсь из-за стола.

– Села, – приказывает он, а я, ехидно улыбнувшись, демонстративно выхожу из ресторана.

– Приказывать он мне еще будет, – ворчу я себе под нос, торопясь вернуться в ателье. Следом он не пойдет, ему как минимум нужно оплатить счет, но искушать судьбу еще сильнее боязно.

Тем же вечером, когда солнце окончательно садится, становится ясно, что границу дозволенного я все же перешла.

Я заканчиваю создание лекал, когда в главном зале раздается оглушительный звон стекла и крик отчима:

– Даша! Огнетушитель!

Я бросаю все и срываюсь с места, на ходу срывая со стены огнетушитель. Выбегаю с ним в коридор, где навстречу мне спешит отчим.

– На улицу! – кричит он на эмоциях, выхватывая у меня баллон.

Я на мгновение теряюсь, а когда он торопится обратно, следую за ним. И останавливаюсь у двери, так и не покинув помещение, пока отчим тушит валяющуюся на полу разбитую бутылку с торчащей из осколков горлышка тряпкой и полыхающую двухметровую лужу горючего.

– Дьявол! – ругается отчим, наконец потушив пламя.

Он в сердцах пинает остатки бутылки и садится на диван, поставив огнетушитель рядом с собой, а я осторожно подхожу ближе, пытаясь оценить ущерб.

– У нас есть кто-то на завтра? – спрашиваю я, хрустнув битым стеклом, попавшим под подошву туфли.

– Стекольщики, – бурчит отчим. Косится на меня и находит нелепое объяснение случившемуся: – Мальчишки, наверное.

– Наверное, – произношу я вслух то, что он хочет услышать.

– Придется заночевать тут.

– Нет! – пугаюсь я. – Не надо, пожалуйста!

– А что прикажешь делать? С открытым окном никакая сигнализация не поможет. Принеси мой телефон, нужно сделать пару звонков. И поезжай домой.

– Я не оставлю тебя тут одного! – нервно восклицаю я. – Даже не думай!

– И думать не о чем, – сердится отчим.

– Я никуда не уеду, – настырно повторяю я, скрестив руки под грудью.

«Это моя вина», – бьется в голове, но рассказать отчиму о своей выходке в ресторане я не решаюсь. И без меня найдется желающий. Уверена, тот же Майский уже донес, что пообедать в одиночестве у меня не вышло.

К моменту, когда мы заканчиваем уборку, температура в зале приближается к уличной, и комфортной ее назвать сложно. Я накидываю пальто и отправляюсь в магазин за пакетами, чтобы хоть как-то заделать брешь, а когда возвращаюсь, отчим сообщает:

– Скоро приедет охранник из той же фирмы, которая устанавливала сигнализацию. Он останется на ночь.

– Хорошо, – уже расслабленно выдыхаю я.

«Ничего хорошего», – отмечает тем временем внутренний голос.

Если бы это случилось ночью, сработавшая сигнализация не уберегла бы от пожара. А если бы этот коктейль забросили в мастерскую, где точно такие же стеклянные окна, ущерб был бы непоправимым. Это предупреждение. Неповиновение будет караться. И жестко.

Когда приезжает охранник, отчим буквально выталкивает меня из ателье. Аргументов остаться у меня нет, и, взяв с него слово, что он не будет тут ночевать, я отправляюсь домой.

По итогу выхожу я позже обычного, но автобусы еще должны ходить, хоть и редко. Я встаю под козырек остановки, приплясывая от холода и кутаюсь в ворот пальто, а спустя минут пятнадцать напротив останавливается автомобиль.

Мне становится дурно. К горлу от страха подкатывает тошнота, а пульс учащается. Водитель включает в салоне свет, чтобы я видела его, и перегибается к пассажирской двери. Приоткрывает ее и говорит так, чтобы я точно услышала: