Безобразие на кончике хвоста

Зеленый мир серыми глазами: там, где кончается поле

Золотистый луч игривым бликом скользнул по изумительно свежей, перекликающейся друг с другом всеми оттенками зелёного луговой траве. Она разливалась бесконечным волнующимся озером настолько, насколько только хватало взгляда. Казалось, до самого горизонта мир заполнен пёстрой зеленью — от светло‑салатового до насыщенно‑изумрудного. И лишь не такие уж далёкие пики гор намекали, что вовсе там не горизонт, не стелется травушка по всей земле беспрерывно! Она волнуется, гнётся под порывами озорного и свежего утреннего ветра.

Здесь, если приглядеться, — чего только не было! И злаки, вскидывающие головы‑колоски над остальными своими собратьями, и клевер, и люцерна, и одуванчик с тимьяном… Всё, что на слух знакомо и где‑то когда‑то наверняка встречалось, но при взгляде едва ли отличишь. И это совершенно не помешает насладиться их присутствием, о том даже не подозревая. Рассмотреть ромашки, пожевать какой‑то зелёный колосок. Провести ладонью по слегка влажным от утренней росы и оттого ещё более ярким, блестящим рядам зелени рукой, наблюдая, как те покорно твоей воле гнутся, но стоит руке отойти — тут же вновь поднимают буйные головы.

Один из игривых солнечных лучей задорно скользнул по щеке, огладил скулу и, не размениваясь на малое, высвечивая ресницы, скакнул прямо в глаз! На считанное мгновенье тот стал настолько светлым, почти хрустальным, что казалось: ещё немного — и прямо в этой чарующей голубизне проплывёт пёстрая рыбка, махнув хвостом.

На самом же деле он был серым. И это стало видно, когда на мгновенье опоздавшая рука вскинулась, вытянулась вперёд, словно стараясь отодвинуть от себя само солнце растопыренной ладошкой. Целых ногтей на ней было только два! А из всех десяти пальцев, в общем, — всего три! Остальные же представляли собой удручающее зрелище: хоть и чистые, без следов грязи под ними, но обломанные, а где‑то и обкусанные — жертвы кое‑чьих нервов. Эдакие следы бурной работы головой и страшной вовлечённости в своё дело.

Тень от неё тут же легла на симпатичное личико, возвращая мгновенно сузившемуся в точку зрачку его нормальное состояние. Глаза в обрамлении пушистых ресниц… Хотелось бы мне сказать, но, увы, — чем природа обделила, тем и не похвастать! Ресницы были совершенно обычными, как у всех. Зато глаза…

Как выразился однажды один её знакомый: «Хотел бы я сейчас повидаться с той, у кого глаза цвета пыли на изумрудной листве». И ей это неожиданно понравилось. Быть может, для кого‑то это прозвучало бы даже странно… Но её глаза и в самом деле невероятно напоминали ту бледную зелень, едва проглядывающую под серостью дорожной пыли на листве заезженных трактов. А иногда наливались непростительно яркой, бледной голубизной на свету. Ну вот как сейчас! Но большую часть времени цвет они имели совершенно серый — такой, как если бы в цветном портрете их графитным карандашом написали. Но и это ей нравилось.

Пожалуй, саму девицу можно было бы даже отнести к нарциссам. Но она, скорее всего, отнесла бы себя обратно, ибо не привыкла позволять другим решать за себя! А потом гордо прошествовала туда самостоятельно, ведь это — чистейшая правда!

Девушка любила в себе абсолютно всё: и свои серые глаза, на которые бывало подолгу заглядывались знакомцы, и свои медово‑русые волосы, что отросли уже ниже лопаток, но дальше никак не хотели. Любила она и свой нос с горбинкой — ох, особенно его! — и скулы, что так явно выделялись при улыбке, и маленькие аккуратные губы. И особенно брови ей нравились — эдаким домиком, с изломанным уголочком! Не слишком тёмные и не очень светлые — в самый раз! Это она точно знала: от папы досталось! И даже собственные покривлённые зубы она любила, наслаждаясь тем, как выпирающий клык забавно топорщит губу при особо ярких ухмылочках. И умела улыбаться так, чтобы только его и было видно!

Наслаждалась своим отражением везде, где только могла: в отражениях водоёмов, в хорошо начищенных бронзовых вазах, горшках, котелках — в чём угодно, что хоть сколько‑нибудь отражало действительность! И даже то и дело появляющиеся то на лбу, то на щеках красные пятнышки не особо портили ей настроение. Да и не видно их на ее карминовой коже слишком уж сильно. Ах да, как можно забыть упомянуть столь важную мелочь? И хвост чуть не потерялся и даже небольшие рожки! Конечно и рожки! А вы как думали? Тифлинги без них - никуда!

А без надоедливых красных пятнышек, девушка, можно сказать, и жизни не представляла и даже прекрасно знала, когда сие чудо особенно ждать. Ибо очень уж они сладкое любили. И она сама — не меньше! На том, видимо, и сошлись… И сходились из раза в раз! И всё одно, кроме этого грешка самолюбования…

Любила она и ещё кое‑что. Место это — до мурашек на кончиках пальцев, до абсурда. Приходить сюда выходило редко, но каждый раз она наслаждалась, часы напролёт проводя в гордом одиночестве. Вернее сказать, наедине с пением ветра, шорохом листьев, поскрипыванием вон того дерева и жужжанием какой‑то букашки над ухом. Даже когда она приходила сюда с кем‑то, предпочитала слегка отдалиться и насладиться уединением. Послушать шорох луговых трав, приглядеться к ним… Поразмышлять, на что же похожи вон те, так неприступно взирающие на мир свысока облака?

Дать волю фантазии и представить, как всё это поле наконец распустится только‑только поднимающими головы от спячки дикими маками, запестрит всеми оттенками алого. Представить, что вон там наверняка шелохнулось не просто так — и это мышь‑полёвка что‑то отыскала и тащит к себе в норку. Послушать пение вьющихся в небе игривыми парами птиц.
Это была весна…

Тёплая, ранняя весна, напитанная зеленью, дышащая распускающимися цветами и улыбающаяся своим таким чарующим солнцем. А ещё девушка совершенно точно знала, что вон то дерево, стоит до него дойти, явит под собой обрыв! Вернее, настолько крутой склон, что его легко можно по незнанию обозвать обрывом. А дерево это — старый‑старый, высохший персик. Оно было настолько старым, что часть веток уже даже не обрастала листьями, а на коре то тут, то там виднелись подтёки сока.