Безответно влюблён

Глава 8 - Письмо

На следующий день после уроков я встретилась с Алёной, чтобы немного развеяться и прогуляться. Школьные коридоры, казалось, выдохнули: Аня оставила меня в покое, по крайней мере, на время. Но стоило ли доверять этому затишью? Опыт подсказывал, что порой оно бывает лишь прелюдией к новой буре.

Мы устроились в уютном кафе, и в какой-то момент, машинально поправив волосы, я нащупала в кармане вчерашний конверт. Письмо. То самое, которое я так и не осмелилась открыть накануне. Что ж, пришло время взглянуть правде в глаза, какой бы горькой она ни была. Дрожащими пальцами я извлекла сложенный лист и принялась читать.

Каждое слово било, словно молотком. Это было адресовано папе. От его любовницы. Мир вокруг поплыл, звуки кафе приглушились до невнятного гула. Удар под дых – это слабо сказано. Это был удар прямо в сердце, выбивающий воздух из лёгких. В письме говорилось о том, что оно – второе, отправленное по нашему адресу. Второе! Значит, мама, должно быть, получила первое. Именно поэтому она была такой отстранённой, такой чужой, вчера, когда я пыталась с ней заговорить.

Шок. Вот единственное слово, способное описать моё состояние. Мне хотелось закричать, разрыдаться прямо здесь, посреди зала, среди смеющихся людей. Невыносимо больно было принять, что папа, наш любимый, всегда занятой папа, который казался воплощением надёжности, мог так обманывать. Его бесконечные командировки, которыми мы всегда гордились, теперь виделись в совсем ином свете. Они были не показателем трудолюбия, а ширмой для предательства.

Алёна, заметив моё изменившееся лицо и листок в руках, поинтересовалась:
— Что это за письмо, Эвелина? Ты вся бледная.
На этот вопрос я попыталась натянуть на себя маску безразличия, хотя внутри всё клокотало. Семейные тайны – это не то, чем хочется делиться, особенно когда сама ещё не до конца осознала их масштабы. А вдруг это всё ошибка? Нелепое совпадение?
— Да так, ерунда. Родителям прислали. Домой вернусь, отдам, — постаралась я говорить как можно более буднично, отводя взгляд.

К счастью, Алёна ничего не заподозрила. Наша прогулка продолжилась в привычном русле: кино, бесцельные брожения по осенним улицам. Но для меня всё изменилось. Каждое смеющееся лицо казалось фальшивым, каждый солнечный луч – насмешкой. Гнетущие мысли, как тяжёлые камни, тянули вниз. Мне хотелось быстрее попасть домой, чтобы спрятаться от этого мира, который вдруг стал таким чужим и холодным.

Прогулка наша, хоть и казалась бесконечной в моём помрачённом сознании, на самом деле длилась недолго. Дни заметно сокращались, и до захода солнца мне нужно было ещё успеть сделать уроки. Когда я вернулась, дома была только Ася. Это показалось мне отличным знаком, подарком судьбы. Не теряя ни минуты, я бросилась к ней, чувствуя отчаянную потребность поделиться обрушившимся на меня кошмаром.

Когда Ася выслушала меня и прочла письмо, её лицо окаменело. Шок был взаимным, и она, так же как и я, не могла подобрать слов. Мы обе выросли с образом папы-трудоголика, преданного семье, и осознание того, что за этим фасадом скрывалась ложь, было невыносимым. Он не на вахте, не на переговорах, а с другой женщиной.

— Ася, а может, мама вчера получила первое письмо? И поэтому была такой подавленной? — предположила я, голос мой звучал хрипло, пытаясь сквозь туман отчаяния найти хоть какие-то объяснения.
Сестра кивнула, соглашаясь. И тут мне в голову пришла безумная, отчаянная мысль: а что, если поискать первое письмо? То, которое наверняка спрятано в маминой комнате. Я изложила свой план Асе, и хоть сначала она сопротивлялась, сомневаясь в этичности этого поступка, но обрушившаяся на нас правда была слишком сильна, чтобы думать о правилах. Мы решились.

Конечно, на видном месте ничего не было. Никто бы не стал так рисковать, оставляя улики собственной драмы на виду. И судя по вчерашнему маминому поведению, она явно не хотела делиться этой информацией, а потому наверняка спрятала письмо тщательно, так, чтобы мы ничего не нашли и не заподозрили. Тридцать минут пролетели в нервном, молчаливом поиске. И вот, наконец, в складках маминой подушки, словно змея, таился свёрнутый лист.

Прочитав его, мы уже окончательно убедились. Никаких сомнений. У папы есть любовница. В письме всё было расписано ясно, чётко, без обиняков. Даже говорилось, чтобы он не приезжал домой ещё месяцев семь. Семь месяцев! Как будто нас можно просто вычеркнуть из жизни на такой срок. Принять эту новость оказалось непосильной задачей.

Меня захлестнула истерика. Слёзы душили, горло сдавило спазмом, мир сузился до невыносимой боли. Ася пыталась меня успокоить, но её слова тонули в моих рыданиях. В итоге мы рыдали вдвоем, обнявшись, пытаясь пережить обрушившийся на нас удар.

Я плакала не столько из-за самого факта измены. Я плакала из-за того, что наш любящий, честный, добрый папа оказался жалким лжецом. Он не нашёл в себе смелости честно признаться, уйти к той, кого выбрал, а предпочёл лицемерить, обманывать нас, годами строя воздушные замки счастливой семьи. Это было невыносимо больно – осознать, что нож в спину прилетел не оттуда, откуда ожидаешь удара, а от самого родного человека.

В голове проносились обрывки воспоминаний из детства: его крепкие объятия, его голос, читающий сказки, его смех, когда мы дурачились. Неужели этот человек способен на такое? Только сейчас я поняла, что знала старого папу, того, каким он был в моих детских иллюзиях. А нового, такого далёкого, вечно в командировках, почти не созванивающегося, я практически не знаю. По сути, мы стали чужими друг другу. И от этого было ещё больнее, ведь если бы я знала его получше, если бы видела эту отстранённость раньше, возможно, я была бы готова к такому удару. Но сейчас он просто разбил вдребезги все мои представления о добром и хорошем отце. Розовые очки, сквозь которые я смотрела на мир, разбились вдребезги на мельчайшие, острые осколки.

Зная характер мамы, я точно могла сказать: как бы сильно она ни любила папу, измену она никогда не простит. Её гордость и принципы – это неприступная крепость, построенная на твёрдых убеждениях. Даже если бы он встал на колени, даже если бы молил о прощении, она останется непреклонной, не разрушив эту крепость даже ради любви, которая, казалось, была незыблема. И, по большей части, я её прекрасно понимала.

Мы с Асей аккуратно вернули письмо на место, решив, что мама должна сама нам всё рассказать. Пусть это будет её решение, её момент правды. Хотя глубоко внутри я подозревала, что она предпочтёт не впутывать нас в свои взрослые, грязные проблемы. Но почему они только её? Если наша семья всё же не избежит развода, этот разрушительный шторм, безусловно, коснётся и нас, оставив свои метки.

Как бы сильно я ни любила отца в прошлом, сейчас я знала: я никогда не смогу ему этого простить. Моё сердце, разбитое его обманом, полностью было на стороне мамы. Как можно врать нам, говорить, что мы его единственная семья, его смысл жизни, и при этом иметь любовницу? Как можно строить такую грандиозную иллюзию, пряча за ней такую низкую правду?

Когда мама наконец вернулась, у меня уже не было сил плакать. Два часа истерики высушили меня до дна. Я сидела с опухшими, красными глазами, чувствуя себя выжатым лимоном, потерявшим весь сок. Мама, конечно, сразу поняла. Возможно, не по глазам, так по нашей с Асей неестественной тишине, по скованности, что висела в воздухе. Она решила поговорить.

— Вы у меня девочки взрослые, — начала мама, её голос был непривычно глухим, лишённым обычных тёплых интонаций. Она обвела нас взглядом, полным усталости и невысказанной боли. — Надеюсь, вы правильно меня поймёте.
Мы молчали, не в силах вымолвить ни слова, просто смотрели на неё, ожидая приговора.
— Поймите меня правильно, но разбираться в этой ситуации я не хочу. Мне противно даже думать о Вадиме, поэтому я не собираюсь звонить ему и разговаривать, — продолжила она, и каждое слово звучало как приговор. — В любом случае понятно, что у него есть любовница. О чём нам тогда говорить? Измену я не прощу, а значит, и брак сохранять незачем. Я собираюсь в ближайшие дни подать на развод, а он пусть возвращается из своей командировки или где он там сейчас, мне уже всё равно. Прощать его я тоже не вижу смысла: изменил один раз – изменит и второй. Может, так не всегда бывает, но моя гордость не позволит мне жить и находиться в браке с тем, кто не сохранил супружескую верность, кто изменил, кто нагло врал, кто предал свою семью. После развода я верну свою девичью фамилию, — она сделала паузу, глубоко вздохнув. — А вы, конечно, можете остаться Соколовыми. Вы с самого рождения ими были, ими и можете остаться.

Мама говорила сухо, почти отстранённо, но слёзы предательски блестели на её ресницах, выдавая глубину её собственных страданий. И только сейчас я поняла, что как раньше уже никогда не будет. Этот мир, который казался таким незыблемым, рухнул, оставив лишь осколки. И ещё неизвестно, чем всё это закончится и как отец отреагирует, когда узнает… Как он будет реагировать на свой же поступок, который теперь стал достоянием семьи.

Как бы я хотела вернуться в детство! В то золотое, беззаботное время, когда вся семья была рядом, когда папа был просто папой, а жизнь казалась ярче и не было столько проблем. А может, они и были, те проблемы, но мы не воспринимали их так остро, не чувствовали их жгучего дыхания, как сейчас, когда весь мир пошатнулся, а будущее стало туманным и пугающим.