Безответно влюблён

Глава 36 - между лжи и отчаяния

Опять я сидел за ноутбуком до самого рассвета, до четырех, а то и до семи утра. Глаза горели, словно в них плескалось раскаленное масло, голова гудела, но руки, скользящие по клавиатуре и мышонку, действовали с каким-то безумным упорством. Каждый день я вгрызался в подготовку ко Дню Талантов, словно это был последний бастион моей рушащейся жизни. Я пробовал новые звуковые эффекты, придумывал захватывающие визуальные решения, перерабатывал десятки гигабайт медиа. Учеба? Она отошла на третий, а то и на десятый план. В школе я был тенью, вялой и безразличной, движущейся по инерции.

Это была моя личная тюрьма, мое добровольное заточение в мире цифр и кабелей. Единственный способ хоть на время забыть про то, как трещат по швам мои отношения с родителями, про холодную «паузу» с Эвелиной, которая разрывала меня на части, про испорченную в клочья репутацию, которая преследовала меня, как тень. Внутри все давно кричало от боли, словно по живым нервам скребли наждачной бумагой. Мне казалось, что я ломаюсь, что мое моральное состояние уже не на нуле – оно ушло глубоко под землю, в какую-то бездонную пропасть.

*Я видел сильных, которые взахлёб рыдали.* Эта мысль, словно обломок льда, кольнула меня изнутри. Я, Макс, пытался быть сильным. Пытался не рыдать. Пытался дышать, когда воздуха вокруг не оставалось. Но я все равно не хотел сдаваться. Я цеплялся за последнюю нить надежды. Впереди – День Талантов. Последний, отчаянный шанс доказать всем, что я не такой, каким меня выставили. Я до конца верил, что справлюсь. Что смогу вернуть себе свое имя.

Каждый шаг по школьным коридорам был пыткой. Косые взгляды – тяжелые, как цепи, холодные, как зимний ветер – обрушивались на меня со всех сторон. От учителей, чьи лица застыли в выражении презрения и разочарования, словно на них была высечена вечная надпись "Предатель". Эти взгляды, казалось, никогда не закончатся, они впивались в спину, прожигали насквозь. Ученики продолжали свои мелкие, но отвратительные пакости: подножки в коридоре, приклеенные к рюкзаку записки с оскорблениями, брошенный в спину мусор. Это было самое обидное – они судили меня, не зная ни одной детали моей души, моей боли, моей борьбы. Их сплетни и шепот были острее любого лезвия.

Сегодня была суббота, долгожданный выходной. Долгожданный для всех, кроме меня. Я просидел за ноутбуком до семи утра, а потом рухнул в забытье, которое больше походило на потерю сознания. Разбудил меня звонок. Резкий, настойчивый, вырвавший из мира спасительного небытия. Я машинально потянулся к телефону. Звонил Кирилл.

— Привет, дружище! — теплый, обволакивающий голос Кирилла пролился в ухо, как бальзам. И вдруг, странно, но на душе стало приятно. Исчезла обида за прерванный сон, растворилась горечь утреннего пробуждения. В этом голосе была какая-то невесомая легкость, обещание простоты, которая так отчаянно не хватала мне.
— Привет, — отозвался я, мой собственный голос был хриплым от недосыпа.
— Сегодня будет репетиция? — спросил Кирилл.
— Да, вечером. Ты придешь?
— Конечно! И после репетиции пойдем гулять? Как-то развеемся, а?
— Пойдем, — тихо, почти шепотом согласился я. Я инстинктивно приглушил голос, хотя был один в комнате, будто боялся, что само это согласие, эта тонкая нить надежды на мгновенное отвлечение, будет услышана и отобрана. Слишком уж много за последнее время у меня отняли.

Потом мы обсудили несколько незначительных мелочей, которые для меня почему-то показались оазисом нормальности в моем хаосе. Закончив разговор, я поднялся с кровати, ощущая, как каждый сустав ноет, и пошел на кухню.

Еще издалека я услышал. Счастливые голоса родителей, их смех, обрывки фраз из фильма, который они смотрели. Они активно что-то обсуждали, их интонации были легкими, почти беззаботными. Эта стена звука, этот осязаемый кокон тепла и гармонии – я ощущал его через стену, как нечто чуждое и недосягаемое. Как только я шагнул на кухню, все замерло. Смех оборвался, голоса померкли, словно их выключили одним рубильником. Родители поставили фильм на паузу. На их лицах не было ни тени прежнего оживления.

— Сегодня в гости придет твой двоюродный брат Дима с родителями, — произнес отец, его голос был холодным и отстраненным, словно он отчитывался на работе, а не сообщал новость сыну. Каждое слово упало, как ледяная капля, и я почувствовал, как напрягается моя челюсть. Еще один повод для осуждающих взглядов и неловких вопросов, еще одна проверка.

Я просто кивнул. Слова застряли в горле. Я подошел к столу и начал завтракать. Или делать вид, что завтракаю. Я съел очень мало. Да и вообще, в последнее время я почти не ел. Все силы уходили на подготовку, на борьбу с внешним миром и с самим собой. Мое моральное состояние уже не кричало – оно задыхалось, оно исходило кровью, и аппетита не было от слова "совсем". Организм словно отказывался принимать пищу, отказывался от жизни, пока моя душа корчилась от боли.

Родители заметили.

— Максим, почему ты практически не ешь? — Мама задала вопрос. И на секунду мне показалось, что лед, который сковал наши отношения, дрогнул. Что все вернется на круги своя, что она снова увидит во мне сына, а не проблему. Но я тут же понял, что это ложь. Интонация мамы, хоть и была мягче, чем у отца, все равно выдавала скрытое раздражение, усталость, и привычку относиться ко мне как к нарушителю спокойствия.
— Просто не хочу, — спокойно ответил я, стараясь, чтобы в моем голосе не дрогнула ни одна нотка отчаяния.

Мама странно на меня посмотрела. В ее взгляде была смесь недоумения и какого-то потухшего беспокойства, которое она явно пыталась скрыть. Я поспешно отвернулся, чувствуя, как стены кухни давят на меня, как становится трудно дышать в этом чужом, остывшем доме. Я не мог долго находиться с ними рядом. Их присутствие, их попытки "нормального" общения ранили сильнее, чем полное молчание.

Скучает ли по мне Эвелина? Вспоминает ли меня? Этот вопрос, словно заноза, сидел в моем сердце, зудел и не давал покоя. Внешне, казалось, все было по-прежнему: те же коридоры, те же уроки, те же мимолетные встречи взглядами. Но я смотрел в ее глаза. И знал, что глаза без слов говорят очень многое. В них всегда отражалась боль, переживания, та самая скрытая тоска, которую Эвелина так отчаянно пыталась удержать внутри. Я чувствовал, как эта боль перекликается с моей собственной. И понимал, что даже в молчании можно безумно, до онемения скучать по кому-то. Это чувство было моим единственным сокровищем и моей самой глубокой раной.