Безответно влюблён

Глава 39 - осколки доверия

Дверь в зал оказалась тяжелее обычного, словно воздух за ней сгустился до плотности свинца. Я шагнула в него последней, и каждый мой шаг отдавался глухим ударом где-то в груди, предвещая неизбежное.

Мама. Она стояла посреди комнаты, статуей окаменевшего шока, её сумка цвета кофе с молоком лежала на полу, словно брошенная вместе с последними крохами надежды. Ее взгляд, остекленевший и пустой, был прикован к чему-то или кому-то за пределами моего поля зрения, пока я не сделала еще один шаг. Рядом с ней, дрожащей тенью, сгорбилась Ася, её дорогой телефон валялся у ног, экран которого теперь напоминал паутину трещин. Застывшая сцена абсолютного, оглушительного ужаса.

И затем я услышала его. Голос отца. Мерзкий, пытающийся звучать убедительно, но насквозь фальшивый, словно гнилая доска под ногой.

— Наташа, это не то, что ты подумала, — выдавил он, и в каждом звуке, в каждом слоге, сквозила паника загнанного зверя, который отчаянно ищет путь к отступлению. Он не знал, как оправдаться. Он даже не пытался.

И тут я её увидела. Татьяна. Мама Ани. Она была там. Не просто "присутствовала", а стояла, словно хозяйка, в центре этого хаоса. Ее черное платье, облегающее и дорогое, с глубоким вырезом на груди и дерзким разрезом до колена, кричало о её намерении, о ее роли в этом спектакле предательства. Ярко-красные губы, накрашенные с такой тщательностью, теперь были смазаны, будто небрежно стерты в спешке, или же... это были следы поцелуев, о которых мы не должны были знать. Длинные, хищные стрелки на глазах, яркие тени, пышные нарощенные ресницы, пухлые, неестественно накаченные губы – весь её образ был доведен до театральной, кричащей яркости. Аромат её духов, тяжелый, приторный, удушающий, мгновенно заполнил комнату, проникая в легкие, вызывая почти физическую тошноту. Запах лжи.

Татьяна быстро, почти грациозно, начала собираться, не говоря ни слова, её движения были натренированы и бесшумны, словно она привыкла к таким внезапным побегам. Но прямо перед выходом она остановилась. Повернулась. И с легкой, почти незаметной усмешкой, бросила:

— Думаю, без меня сами разберетесь, что да как. Давно пора было все это вам рассказать. — Её голос был ровным, без единой нотки сожаления или стыда. Она послала нам воздушный поцелуй, насмешливо, нагло, словно бросая вызов. Это было отвратительно. Мерзко. Ей было абсолютно плевать. Она наслаждалась. И я, внезапно, поняла: она давно этого хотела. Она хотела, чтобы мама знала. Хотела, чтобы наша семья раскололась, чтобы на её фоне она могла почувствовать себя победительницей.

Мое сердце сжалось от предчувствия надвигающейся бури, но это было лишь легкое дуновение перед цунами.

— Вадим, я не хочу тебя слушать. Собирай свои монатки и уходи, — голос мамы, Наташи, был удивительно спокойным, но в его глубине бился пойманный зверь. В нем слышалась не разочарование, а выжженная, безмолвная пустота. Каждое слово было выстрадано, произнесено через боль, которую она отчаянно пыталась скрыть. Она хотела казаться сильной, независимой, способной пережить это без единой слезинки перед ним, предателем.

— Наташа! Это все не так, у нас ребенок, ты не можешь! — отец, жалкий и трусливый, лепетал оправдания, цепляясь за самое святое, пытаясь манипулировать.

— Как видишь — могу. Уходи! — последнее слово мама прокричала, и это был уже не голос, а надрыв, крик души, который наконец-то прорвался наружу. Слезы просились, но она держала их в себе, словно плотину, готовую рухнуть.

Потом всё взорвалось. Комната наполнилась какофонией криков, обвинений, взаимных упрёков. Родители метались друг на друга, словно дикие звери в ловушке. От злости, от бессилия, от разрушенных надежд, на пол полетела посуда. Звон разбитого стекла резал по нервам, как осколки собственного сердца. Ваза, подаренная на годовщину свадьбы, превратилась в груду острых черепков. За ней – еще одна. Каждый звук был ударом молота по хрупким стенам нашего дома.

Мы с Асей стояли вцепленные друг в друга, словно две травинки под ураганом. Нам нужно было оставаться здесь, быть опорой, чтобы если что, помочь маме, она ведь беременна, её нельзя так доводить.

Отец, испугавшись, что останется единственным виноватым, начал метаться, пытаясь свалить вину на всех – на маму, на Асю, на меня.

— Уходи, оставь меня и моих любимых дочек в покое! — закричала мама, её голос сорвался на хрип.

— Любимых дочек! Хах, — отец резко, почти с наслаждением, оскалился. — Одна из них тебя предала.

В этот момент воздух в комнате словно сжался до одной точки. Мое сердце перестало биться. Мама задрожала.

— Что ты несёшь? — её голос был лишь шепотом, наполненным ужасом.

— То, что ты слышишь, — продолжил Вадим, его тон был издевательским, наполненным грязной, мстительной радостью. Он хотел не просто задеть маму, он хотел уничтожить меня, сделать из меня врага, чтобы не быть одному на этой войне. — Тебя предали. Эвелина знала о моих похождениях с Татьяной, но как видишь, она не стала тебе об этом рассказывать. Вот и делай выводы.

И в тот же миг, как по команде, взгляды Аси и мамы впились в меня. Сначала в их глазах была тень недоверия, они будто не могли поверить в такую подлость от меня, своего ребенка. Но затем, когда мой взгляд забегал по комнате, отчаянно ища выход, когда моё лицо побледнело, а тело начало дрожать от ужаса, они поняли. Я была поймана.

В глазах мамы промелькнула такая чудовищная, всепоглощающая боль, что она на мгновение зажмурилась, словно увидела невыносимое. Ей стало тяжело на меня смотреть. Затем на смену боли пришел гнев, холодный, обжигающий, а после него – пустота. Ее взгляд, обычно такой живой, теперь не отражал ничего. Абсолютная, ледяная пустота. Словно её душа покинула тело.

Ася же, моя Ася, была в полном шоке. Ее глаза, широко раскрытые, медленно наполнялись слезами. Но в её взгляде не было осуждения, только ужас и... понимание. Было видно, что она понимала, что я делала это не просто так, что пыталась защитить, уберечь. Но это уже не имело значения.