Безответно влюблён

Глава 40 - разрушенные миры

Утро наступило неожиданно светлым, почти насмешливым. Я проснулась с лёгкой улыбкой, луч солнца, пробившись сквозь едва пожелтевшие листья за окном, ласково скользнул по фотографиям на стене. На секунду мир казался удивительно простым и беззаботным, и я не могла понять, что же такое я забыла. Странное чувство нарастало внутри: будто моё настроение должно быть разрушено, но причина ускользала, как утренняя дымка.

А потом накатило. Воспоминания хлынули, словно ледяной душ в этот обманчиво тёплый октябрьский день. Испорченный до последней нитки День Талантов и Достижений, его позорное эхо. Наше возвращение домой в недобрый час, когда двери застали отца с другой женщиной - Татьяной Калиной. И, наконец, ночная вылазка с Максом, под покровом темноты, где я, сквозь боль, произнесла те слова, что окончательно оборвали нить между нами: «Нам надо расстаться».

Улыбка исчезла. Мгновенно. Словно её никогда и не было. На меня снова обрушилась волна такой густой, вязкой грусти, что дышать стало трудно. И теперь, глядя на те же самые фотографии на стене, я видела их уже не с лёгкостью и надеждой, а сквозь пелену слёз и пронзительной боли.

Вот, например, эта: я, Богдан, Мирослава, Алёна и Макс. Прошлая осень. Первый раз, когда мы собрались вот такой большой, шумной компанией. Макс тогда ещё не был тем Максом, которого я знала. Он был просто одноклассником, которого я искренне ненавидела. А потом всё изменилось, и он стал не просто другом, а моим настоящим другом, человеком, которому я доверяла свои самые сокровенные мысли. Тогда всё только начиналось, и казалось, что вся жизнь, сотканная из счастья и бесконечных возможностей, ждёт нас впереди. Теперь, вспоминая это, я чувствовала такую горькую тоску, что ком вставал в горле. Как же наивно и по-детски это теперь казалось.

Мой взгляд скользнул дальше - к семейной фотографии. Годовщина свадьбы мамы и папы. Мы все такие нарядные, улыбающиеся, словно сошли с обложки счастливого журнала. Мама, папа, Ася, и я - вся наша маленькая, идеальная вселенная. Кто бы мог тогда подумать, что всего через год эта фотография превратится в памятник несбывшимся надеждам? Мы и представить не могли, что жизнь, которую мы знали, вот-вот перевернётся на 180 градусов, оставив после себя лишь руины.

Вставать совсем не хотелось. Я просто не могла заставить себя покинуть комнату. Страх, липкий и холодный, сковал меня. Страх снова встретиться с мамой, чьи слова врезались в мозг, как клеймо: "Ты мне больше не дочь!"

"Ты мне больше не дочь! Ты мне больше не дочь! Ты мне больше не дочь!" - этот шепот, полный отчаяния и невыносимой обиды, звучал эхом в моей голове, заглушая все остальные мысли. Какая горькая ирония. За один день я потеряла половину отца, который оказался предателем, и мать, которая от меня отвернулась.

Ещё какой-то год назад я, смеясь, гуляла в первый раз со своей новой компанией, и самым весёлым казался звонок от папы, обещающего, что скоро приедет. Той Эвелине, которая тогда ещё боролась с буллингом Ани Калининой, сегодняшние мои проблемы показались бы запредельными. Сейчас же, вспоминая те детские обиды, мне казалось это таким пустяком, такой незначительной мелочью, которую на самом деле было так просто прекратить.

И теперь, спустя год, Аня... Аня Калинина, та самая, что отравляла мне жизнь, стала одной из самых близких подруг. Мне было невероятно тяжело простить всё то зло, что она мне причинила. Я бы не простила её так легко, просто по щелчку пальцев, если бы не видела, как она меняется. Искренне, глубоко, навсегда. С самого детства я никогда не умела долго держать обиду на людей. Я всегда была слишком доброй, слишком наивной, возможно. Но это работало только тогда, когда человек действительно менялся, когда прикладывал хоть какие-то усилия, а не просто бросал пустое "Прости" от скуки или из вежливости. Аня изменилась.

Отец... Моего отца, Вадима, я, возможно, когда-то и прощу. Возможно, боль утихнет, и я смогу смотреть на него без этого ледяного отвращения. Но я точно знаю одно: я никогда не стану его точно так же ждать с работы, не буду бежать к двери, услышав его шаги. Я никогда не буду любить его, как раньше, с той же детской, безусловной преданностью. Он больше не будет тем самым важным человеком в моей жизни, каким был всегда. Он перестал существовать для меня в тот самый проклятый день, когда он, по рассеянности или нарочно, оставил дома свой телефон, а я, без задней мысли, взяла трубку и услышала в ней голос Аниной мамы - голос Татьяны Калиной.

«К тебе всё придёт, как только ты всё отпустишь», - промелькнула мысль, словно обрывок старой, доброй мантры. Я решила, что пора «забить на всё» и наконец-то выйти из комнаты, вдохнуть хоть немного чужого воздуха. Дома стояла такая давящая тишина, будто сейчас идёт самая важная контрольная работа, та, что решает всю твою итоговую оценку за год.

Я зашла на кухню. На холодильнике, прикреплённая магнитом, висела записка. Почерк мамы.

«Я не могу после этого всего оставаться дома. Я уезжаю в другой город, не просите меня вернуться, возможно, я это сделаю когда-то, но уж точно не сейчас. Живите счастливо, оставляю свою карточку, которая лежит в сейфе - пароль вы знаете. Я хочу жить для себя и будущего ребёнка, я вас люблю, но мне больно от поступков Вадима и Эвелины. К тому же, если я останусь дома, то Вадим не даст мне нормальной жизни. Если что-то нужно - звоните. Целую и обнимаю, Ваша мама Наташа».

Читать это было не просто больно, а невыносимо. Каждое слово, словно игла, впивалось в и без того израненное сердце. Я не смогла сдержаться. Слёзы хлынули, жгучие и солёные. В этот момент на кухню тихо зашла Ася. Она появилась так бесшумно, что её усталый голос, прозвучавший над моим плечом, напугал меня до дрожи.

- Лисёнок, ты проснулась? Что там читаешь?

Я молча протянула ей записку. Ася пробежала по строчкам глазами. Я видела, как её лицо меняется, как в уголках глаз собираются слёзы, как её плечи опускаются. Было невыносимо грустно осознавать, что дом, в котором ещё год назад кипела счастливая, беззаботная жизнь, сейчас опустел. Здесь остались только я, Ася и мой котёнок Лола, которая мирно спала на подоконнике, не подозревая о трагедии. Мы с сестрой обнялись, крепко-крепко, и дали волю слезам. Чуть-чуть поплакали, уткнувшись друг в друга, а потом, словно по инерции, сделали себе завтрак. Ели молча, без привычных для нас шуток, без долгих разговоров о планах на день. Словно с уходом родителей из этого дома ушла и наша собственная жизнь, а мы просто... существовали.