Безответно влюблён

Глава 41 - когда боль становится силой

Я билась в истерике. Это было не просто "плакать", это было настоящее безумие, которое рвалось из меня, словно дикий зверь. Я швыряла вещи в стену, кричала в пустоту комнаты, пока в лёгких не стало жечь от нехватки воздуха. Часы тянулись, каждый тик отмерял агонию, и я никак не могла успокоиться. Ревела, ревела и ревела, пока глаза не опухли, а горло не охрипло. Казалось, эта боль будет бесконечной, что я навсегда останусь в этом омуте отчаяния.

Но потом, как будто кто-то невидимой рукой резко выключил рубильник, я остановилась. В одно мгновение. Просто успокоилась. Слёзы, горячие и солёные, ещё не успевшие скатиться с уголков глаз, застыли там, словно маленькие хрусталики боли. Паника отступила. Вместо неё пришло что-то другое. Осознание. Холодное, резкое, отрезвляющее.

«Чтобы дело решить, надо прекратить рыдать», — промелькнуло в голове. Эта мысль была такой простой, такой очевидной, что стало противно от самой себя. Я хочу помочь Максу. Я хочу вернуть его обратно. А для этого мне надо, во что бы то ни стало, узнать, кто же его подставляет.

Только сейчас я поняла, какой невыносимой дурой я была. Я могла прекратить это всё с самого начала, когда Макс только начал говорить о странностях. Мне не надо было делать эту "паузу" в наших отношениях, не надо было убегать в свои проблемы, оставляя его одного. Мне надо было быть рядом с ним, следить за каждым подозрительным лицом, слушать его, узнать у него до конца, что происходит. Но я… Я же сосредоточилась только на своей боли, на своих проблемах, на своей семье, и сделала самый неправильный выбор. Я поняла, что слёзы и эмоции не помогут. Они не помогли мне, когда мама спалила папу с изменой. Я не действовала, не говорила маме ни о чём, надеясь на чудо, и вот до чего это довело. Я могла потерять только отца, но в итоге потеряла и мать.

Я не могу, просто не имею права допустить того, чтобы Макс остался навеки в этом новом, чужом месте, из которого он даже на связь вообще не выходит. Он никому не отвечает. На моё сообщение, то прощальное сообщение, которое я писала сквозь слёзы и боль, он так и не ответил. Просто прочитал. Прочитал через сутки. Я чувствовала эту пустоту, этот вакуум, который он оставлял после себя, и это было невыносимо.

«Так, Эвелина, соберись. Чтобы помочь Максу, надо сначала проанализировать. Вспомнить всех антагонистов и подозрительных людей в его и моей жизни».

Я легла на кровать, уставившись в потолок, и погрузилась в водоворот мыслей. Перебирала всех, кого знала. Отметала один вариант за другим – то люди не подходили по характеру, то они даже не могли знать о наших с Максом отношениях. Голова гудела от напряжения, но я не сдавалась. И тут… мне пришла она. Одна супер гениальная мысль! Точно! Как я могла про этого человека забыть?! Как это имя могло вообще вылететь из головы? Я вспомнила всё, что было связано с этим человеком, все подозрения, все странности, которые раньше казались случайностью, а теперь складывались в единую, зловещую картину.

— Я больше не допущу, чтобы из-за моего молчания, которое якобы сделает "лучше" для всех, кто-то ещё пострадал! — прошептала я вслух, голос был хриплым от слёз, но в нём уже звучала стальная решимость. — Я буду действовать, а не рыдать! Хватит думать о всех этих проблемах!

Я запнулась. Прошептала это от горькой скуки, от невозможности поделиться этим, этой новой надеждой, с кем-то. Но тут же вспомнила. Ася. Моя старшая сестра, которая осталась единственной опорой в этом разрушенном мире. Она может мне помочь!

Я выскочила из комнаты. Ася сидела на диване в гостиной, уставившись в одну точку, такая же поникшая, как и я ещё минуту назад. Она вздрогнула и подпрыгнула, когда я так резко появилась в дверном проёме.

— Лина! Что случилось?! — испуганно спросила сестра, её глаза были полны тревоги.

— Сейчас всё расскажу! — выпалила я, чувствуя прилив энергии, которого не ощущала уже несколько дней.

Я поведала Асе все свои догадки. Рассказывала взахлёб, пытаясь упорядочить мысли, озвучивая их одну за другой. Ася слушала меня внимательно, её лицо менялось: иногда хмурилось в задумчивости, иногда выражало удивление, иногда она просто молча кивала, осознавая масштаб происходящего. Потом мы ещё полчаса, если не больше, обсуждали эту ситуацию. Она анализировала вместе со мной, её вопросы помогали мне углубляться, строить новые логические цепочки. Это было просто гениально.

После мы вдвоём перечитали старые переписки с Максом, которые я сохранила на телефоне. Каждая деталь, каждая фраза, каждое его упоминание о странностях – всё это теперь складывалось в общую, чудовищную картину. Наши подозрения были ещё пока что без прямых доказательств, но мы обе чувствовали, что на правильном пути. И мы обе, безмолвно, но твёрдо, планировали исправить эту временную "бездоказательность".

В этот момент мой телефон завибрировал. Звонила Аня Калинина. Я пошла в свою комнату, чтобы спокойно поговорить, чувствуя, как новый прилив сил позволяет мне дышать полной грудью.

— Привет, Эвелина! Ты как? — заботливо спросила она, её голос был полон искреннего участия.

— Привет, — сказала я, стараясь говорить максимально честно, но без лишней драмы. — Креплюсь и потихоньку отхожу.

— Знай, я всегда рядом, и всегда тебе помогу! — ободряюще сказала Аня. В её голосе звучала неподдельная поддержка, и это было так важно сейчас.

— А ты почему звонишь? — спросила я, пытаясь перевести разговор.

— Хотела спросить, а ты будешь участвовать в Дне Талантов и Достижений? — с лёгкой надеждой в голосе произнесла Аня. — Его хотят перенести на несколько недель. Первая репетиция уже завтра. Если будешь участвовать – приходи.

Я сначала задумалась. День Талантов… Мероприятие, которое Макс должен был триумфально завершить, а оно стало его позором и причиной изгнания. И тут же, как вспышка, в голову пришла идея. Это наш шанс. Наш шанс не просто вернуть справедливость, но сделать это публично, там же, где Макса унизили.

— Да, обязательно буду участвовать! — сказала я, и в моём голосе, к своему собственному удивлению, прозвучала такая искренняя, такая неожиданная радость, что Аня, мягко говоря, была шокирована. Её молчание в трубке красноречиво говорило об этом.