Безответно влюблён

Глава 48 - возвращение

День проходил спокойно, обволакивая деревню своим умиротворением, ноябрь давно вступил в свои права, и каждый вдох был острым, колким, словно сотканным из тысячи ледяных иголок. Холода крепчали, и именно поэтому я и Иван Петрович уже не выходили в огород. Все грядки давно были собраны, земля отдыхала под покровом жухлой травы, готовясь к долгому зимнему сну. Вся деревня уже была в красках поздней осени – багровые клены, золотые берёзы, усыпанные опавшей листвой дорожки, – и неспешно, будто старый, мудрый зверь, близилась к суровой зиме. Воздух пах дымом из печей, сыростью и первым, едва уловимым запахом снега.

Я стал часто гулять ночью с Стёпой. Его простоватая, но искренняя дружба стала для меня своеобразным якорем в этом чужом, новом мире. Мы бродили по просёлочным дорогам, подглядывая за спящими окнами, и молчание между нами было таким же комфортным, как и редкие, откровенные разговоры. С Иваном Петровичем у нас, к моему удивлению, тоже стали очень приятные и тёплые отношения. Он, поначалу казавшийся таким суровым и неприступным, раскрылся как человек слова и дела. «Что ж ты, Максимыч, сидишь, как сыч в дупле?» – мог он спросить поутру, протягивая кружку горячего, крепкого чая, сваренного на травах. – «Ну-ка, айда дров наколем! Движение – жизнь, а уныние – смерть. Эт’ тебе старый Петрович говорит». Его нехитрые, деревенские мудрости, произнесённые с хрипотцой в голосе, проникали глубже, чем любые наставления родителей.

Родители звонили мне пару раз в неделю, но наши диалоги были сухие, как будто мы знаем друг друга дней пять и нам совершенно неинтересно друг с другом. Каждое их слово было отчуждённым, полным скрытого осуждения и разочарования. «Как ты там? Не надоело ещё?» – спрашивала мама, и в её голосе не было ни капли тепла, лишь усталость и желание поскорее закончить разговор. Я уже привык к этому всему, к этой холодной дистанции, словно обморозил в себе способность чувствовать их боль или свою собственную по отношению к ним.

Я продолжал общаться с Кириллом и с Богданом. Последнее время Кирилл мне стал как-то холодно отвечать и часто игнорировал мои сообщения, хотя долго находился в сети. Это было странно, он всегда был таким услужливым, таким "преданным" другом. Я списывал это на то, что ему надоели мои проблемы, или, может, он просто был занят. Но в душе всё равно зарождалось лёгкое беспокойство, похожее на невидимую занозу. Богдан же, наоборот, всегда быстро отвечал, мы общались с ним каждый день, он часто мне звонил, и даже он вместе со своей сестрёнкой Алёной собрал мне посылку и они мне её прислали. Это было настоящее спасение, глоток воздуха.

Посылка пришла несколько дней назад, и я до сих пор перебирал её содержимое. Там был фотоальбом, который они собрали специально для меня. На его обложке было написано: "Наш Макс. Навсегда." Внутри были мои фотографии и фотографии с нашей компанией. Листая страницы, я чувствовал, как накатывает волна нежности и острой тоски. Вот эта фотка была сделана в первый день, как мы собрались такой дружной компанией: Мирослава, Богдан, Алёна, Эвелина и я. Мы сидели в кафе, смеялись над чем-то, и тогда мир казался таким простым, таким солнечным. Помню, как в этот день Эвелине принесли не то блюдо, и она постеснялась пойти его поменять, покраснев до кончиков ушей. Я тогда, почувствовав себя героем, взял инициативу в свои руки и сам всё уладил. Она так искренне улыбнулась мне потом…

Здесь были разные фотки, которые были настоящими, счастливыми воспоминаниями: наши дурашливые лица после уроков, совместные походы в кино, уютные посиделки во дворе у Богдана, зимние прогулки, когда мы кидались снежками. Я даже чуть-чуть поплакал от того, что это уже всё, к сожалению, прошло, осталось лишь в этих снимках, застывших во времени. "Нельзя вернуться в прошлое, чтобы изменить начало, но можно изменить конец, начав сейчас", – промелькнула мысль, но тогда она казалась мне недостижимой.

Также тут было письмо, а точнее, большая открытка, исписанная со всех сторон мелким почерком. Здесь были хорошие мне пожелания от всей нашей компании. Каждое слово было пропитано поддержкой, верой в меня. И я был удивлён, что тут было пожелание даже от самой принцессы, Эвелины, и также её подпись – аккуратная, изящная, словно завиток на старинном свитке. Её слова были короткими, но такими тёплыми, что я перечитал их несколько раз. Если честно, я был в шоке, что она тоже немного участвовала в этом подарке, ведь после нашего расставания я думал, что она обо мне забыла. Ещё в посылке было много моих любимых сладостей и несколько книг, одна из них оказалась от Эвелины, и она её даже подписала. Это было так трогательно, так нежно.

Ещё я ежедневно общался со своим двоюродным братом Димой. Он стал для меня голосом разума, моей связью с внешним миром, единственным, кто по-настоящему верил в мою невиновность. Мы часто говорили по звонку, и иногда к нам присоединялись мои любимые дядя Лев и тётя Милена. Их голоса, полные участия и поддержки, были бальзамом на мою израненную душу. «Держись, Максимыч, правда она завсегда вылезет, как сорняк из земли», – говорил дядя Лев, а тётя Милена всегда добавляла: «Главное, сынок, духом не падай. Мы за тебя горой, ты же наш родной». Их вера была единственным, что удерживало меня на плаву.

Сегодняшний день я решил посвятить уборке в своей комнате. Моё временное жилище было завалено всяким хламом – разбросанная одежда, пыльные книги, пустые кружки. Я решил разобрать весь этот хаос, словно пытаясь навести порядок и в своей голове. Занимался я уборкой до часов четырёх дня, методично перебирая вещи, вытирая пыль, расставляя всё по местам. Физическая работа, как всегда, успокаивала. После того, как я наконец-то закончил, чувствуя приятную усталость в теле, я завалился на кровать и моментально уснул. Сон был глубоким, без сновидений, словно мозг пытался наверстать упущенное.

Я спал так крепко, что меня не могло разбудить ничто, кроме… резко разбудил звонок с телефона. На экране высветилось имя “Дима Львов”. В голове мелькнула мысль: "Что-то случилось?" Я взял трубку, голос был сонным, едва разборчивым.

— Алло, львица. Что-то случилось? — сонно спросил я, машинально используя привычное прозвище Аси, которое иногда слетало с языка, когда я говорил с Димой.

— Кошак, привет! — раздался в трубке взволнованный, почти ликующий голос Димы. — Что с голосом? Ты что, спишь?! На дворе восемь вечера, балбес!

— Да я чёт заспался, — пробормотал я, пытаясь сфокусировать взгляд на часах. Действительно, было уже темно. — А ты что звонишь?

— Вот это да, брат, — голос Димы наполнился каким-то невероятным азартом, граничащим с безумием. — Мы тут такое шоу провели, такое представление, что ты даже не умудрился заглянуть в интернет и увидеть, что там сейчас выкладывают абсолютно все! Ты хоть представляешь, что творится?!

«Че ты несёшь? Ты что, выпил? Да он вроде не пьёт», – мысли вихрем проносились в голове, смешиваясь с остатками сна. «Шутка? Ну это не в его стиле, он слишком серьёзен для такого». Эти вопросы продолжались, пока мне не пришла ссылка из ТикТока в мессенджер. Дима, видимо, почувствовал мою растерянность.

— Ладно, принял, понял. Сейчас скину ролик, и ты всё сам поймёшь, — сказал Дима, и в его голосе проскользнула нотка таинственности, а затем он отключился.

Я кликнул по ссылке. Телефон завис на мгновение, а затем на экране всплыло видео с перенесённого Дня Талантов и Достижений. Сначала я не понял, почему там так много лайков, почему оно вообще оказалось в ТикТоке. Вдруг на экране появились знакомые лица Ани Калининой и Эвелины Соколовой. Они стояли на сцене, а за ними на огромном экране… скриншоты. Я напрягся. Скриншоты. Скриншоты переписок. Кирилл. Данил. Моё имя. Обвинения. Голос Эвелины, чёткий и уверенный, словно наковальня, стучал по моей голове, называя имена, вскрывая правду.

И когда я наконец-то узнал, кто именно это сделал, кто меня подставил, кто играл роль друга, – Кирилл. Во мне сначала было опустошающее разочарование. Словно мир, только что начавший обретать краски, вновь стал серым. А потом… всю грусть, от которой я должен был плакать, от которой сердце должно было сжаться в комок, я заменил чистым, неконтролируемым гневом. Ярость вскипела во мне, обжигая каждую клетку. Я так взбесился, что Кирилл так поступил со мной, со мной, кто так доверял ему! Руки задрожали, наполнились странной силой, челюсти свело. Я схватил телефон, и, не думая, что делаю, написал ему в личные сообщения пару ласковых, так ещё и с нецензурной бранью, что на меня вообще не похоже. Слова вылетали из меня, острые, как ножи, полные яда и обиды.

После этого я стал злиться ещё сильнее. Хотел начать бить что-то стеклянное, разнести комнату, выпустить этот разрушительный ураган, что бушевал внутри, но меня остановил звонок. Снова Дима.

— Братан, я уже представляю твой гнев, — сказал Дима, его голос был теперь спокойным, но в нём звучала невероятная радость. — Но держись. Об этом уже знает считай вся страна, сейчас об этом говорят все паблики, каждая новость начинается с этого скандала. Но это не то, о чём я хотел тебе сказать…

Он сделал паузу, и в этой паузе повисла такая надежда, что моё сердце забилось ещё быстрее, перепрыгивая удары.

— Мы уже несколько часов едем за тобой, Максимыч, — его голос стал чуть тише, но полным тепла и нежности. — Иван Петрович обо всём ужé знает. Завтра ужé будем, ожидай нас. Господин Кошак.

Моего восторга не было предела. Слова застряли в горле. Вся ярость вдруг сменилась таким облегчением, такой огромной волной счастья, что я почувствовал, как к глазам подступают слёзы, но на этот раз – слёзы радости. Я хотел сказать, как я сильно рад, хотел обнять его через телефон, но у Димы, видимо, пропала связь, и он отключился. Когда я пытался ему перезвонить, то не получилось дозвониться. Ни гудков, ничего. Просто тишина.

Поэтому я просто стоял посреди комнаты, которая ещё минуту назад была хаосом, а теперь казалась самой светлой комнатой на свете. Я ждал его звонка. Ждал того момента, когда у него появится связь. Ждал завтрашнего дня. Ждал, когда наконец-то вернусь домой. Не к родителям. А домой. Туда, где меня любят и ждут.

В тот самый момент, когда ярость ещё клокотала во мне после обрыва связи с Димой, когда я едва сдерживался, чтобы не разнести всё к чертям, экран телефона вновь вспыхнул. Высветилось имя “Тётя Милена”. Я замер, пытаясь сбросить остатки гнева и собрать мысли в кучу. Взял трубку.

— Алло, тётя Милена? Привет, — поздоровался я, голос всё ещё был чуть хриплым от переизбытка эмоций.

— Привет, мой хороший, — её голос, тёплый и ласковый, словно мягкий плед, окутал меня, мгновенно успокаивая бурю внутри. — Хотела тебе сказать, тебе там уже скоро начнут звонить родители, я так думаю. Им тоже, наверное, уже скинули этот ролик, и они узнают правду. Я понимаю, что, может быть, ты не захочешь с ними жить после всего, что произошло. Поэтому предлагаю тебе пожить у нас. Думаю, ты с нами не пропадёшь, и мы будем рады. Я тебя не заставляю, Максимыч, нет, просто предлагаю, а ты там сам решай, как тебе по душе будет.

Её слова были словно бальзам на рану. Никаких упрёков, никаких требований, только искренняя забота и понимание. Это было так просто, так ясно, так безусловно – именно то, чего мне так не хватало от самых близких людей. Мы ещё немного обсудили детали, её голос звучал спокойно и уверенно, словно маяк в тумане. И вновь, как по злому року, связь оборвалась, оставив меня наедине с предвкушением неизбежного.

В этот же момент, будто по сигналу, мне уже позвонила моя мама. Вдохнув поглубже, я взял трубку.

— Максюша! Привет, мой хороший! — её голос был до тошноты ласковым, приторным, полным показного беспокойства и притворной нежности. Он резанул по ушам, словно ржавый нож по стеклу. — Ты прости нас, мы уже выезжаем с папой за тобой! Бросили всё, работу, дела, стали собираться! Скоро будем. Как ты?

Эта фальшивая ласка, этот внезапный прилив "родительской любви" после месяцев игнорирования и недоверия – всё это взорвалось внутри меня. Ярость, которую я только что усмирил, хлынула с новой силой.

— То есть, — начал я, и голос мой был холоден, как зимний ветер, каждое слово отчеканено с ненавистью и горькой обидой, — вы серьёзно отказались от меня, не хотели меня слышать, ограничили мне время в интернете, ломали меня как личность, просто потому что меня подставили? Я никогда так себя не вёл, никогда не был склонен к подлости, и я не понимаю, как вы вообще поверили в эту ложь?! Вы просто не хотели разбираться? Почему моя подруга и брат — да, Дима, мой двоюродный брат, который верил мне, — разбирались в этом, а вы — нет?! Почему вы оставили меня в самый сложный момент в жизни, когда мне нужна была ваша вера, ваша поддержка, а когда всё наладилось, когда правда всплыла наружу, то хотите забрать меня?! Ну уж нет. Я буду жить со Львовыми. Достаточно с меня.

На другом конце провода повисла секундная тишина, полная шока. А затем раздался голос мамы, в нём уже не было ни ласки, ни нежности, лишь привычные нотки раздражения и снисходительности.

— Макс, ты вообще себя слышишь?! Они тебе просто дядя и тётя, а мы твои родители! Ну все ошибаются, Максим, вот и мы ошиблись! Хватит дуться, что ты как маленький! Мы сейчас за тобой выезжаем! Заберём тебя раньше этих Львовых. Хватит, Макс! Взрослей!

«Взрослей? Это вы мне говорите взрослеть?!» – мысленно усмехнулся я, чувствуя, как горечь поднимается к горлу. – «Это я-то маленький, когда вы меня бросили, как ненужную вещь, поверив в чужую ложь, а потом, когда всё уладилось, захотели вернуть, как будто ничего и не было?»

— Сам как-то разберусь, — сказал я грубо, не давая ей шанса ответить, и, чувствуя, как пальцы сами собой стискивают кнопку, положил трубку. Резко. Навсегда.

Мой телефон тут же начал разрываться от оповещений. Куча извинительных СМС от одноклассников, от учителей. Видимо, почувствовали стыд, но скорее не искренний, а просто не хотели моего гнева, да и ролик с этим Днём Талантов стал вирусным, разлетевшись по всей стране. Очевидно, они просто не хотели становиться плохими в глазах людей, боялись общественного порицания. Я не читал эти СМС, просто пролистывал, ощущая лишь брезгливость. Зато я с благодарностью принял поддержку от своих настоящих друзей – тех, кто до последнего верил в меня и поддерживал, кто не сомневался в моей невиновности, кто проявил себя в самый трудный момент. Их короткие, но тёплые слова были для меня дороже тысяч извинений от фальшивых знакомых.

Мне было почему-то стыдно. Не больно, нет. Ярость вытеснила боль. Мне было стыдно оттого, что произошло у меня с Кириллом. Стыдно, что я вообще доверился этой мрази, этому лживому другу, который так искусно играл свою роль. Стыдно за свою наивность, за свою слепоту. Эта эмоция была новой, тяжёлой, но необходимой.

Когда я вышел из своей комнаты, там меня уже ждал Иван Петрович. Он сидел на старом, скрипучем кресле, спокойно попивая чай. Его взгляд был проницательным, но мягким.

— Ты уже всё знаешь? — спросил он, его голос был низким, чуть хрипловатым, с характерным деревенским говором, словно шелест осенних листьев.

Я кивнул, не говоря ни слова, и пошёл к нему навстречу, словно к родному, давно потерянному человеку.

— Тут и твои родители мне звонили, — продолжил он, отставляя кружку. — Тоже хотят тебя забрать и говорят не отдавать тебя Львовым, говорят, что это их право, что они твои родители. Но ты, Максимыч, сам решай, куда пойдёшь. Ты уже большой, сам знаешь, что тебе надо. Родители, конечно, с тобой поступили, прямо скажем, плохо, бросили в трудную минуту, так что не буду тебя удерживать, чтобы ты пошёл именно с ними жить. Делай по совести и по сердцу.

В его словах не было осуждения, только принятие. Это было для меня важнее всего. Иван Петрович был тем редким взрослым, который видел во мне не просто подростка, а человека, имеющего право на собственные решения.

Вечером я пошёл гулять вместе со Стёпой. Холодный ветер гулял по полям, унося последние листья, а над головой расстилалось бесконечное, усыпанное звёздами ноябрьское небо. Я ему рассказал о ролике, о разоблачении, о своем гневе и о звонке матери. Стёпа внимательно слушал, а потом усмехнулся.

— Да я, Макс, оказывается, уже обо всём знал, — сказал он, его голос был чуть задумчивым. — Там, в деревне, всё быстро разлетается.

— Кстати, почему ты в тот день так странно отреагировал на имя и фамилию Кирилла? — спросил я, вспомнив тот давний разговор.

— Не то, чтобы я отреагировал так именно на Кирилла, просто в той деревне у меня с ним нехороший опыт был, — Стёпа поёжился, словно вспоминая что-то неприятное. — Он там с пацанами всё время меня дразнили, когда я туда приезжал в гости к бабушке с дедушкой на каникулы. Приставали, пытались подставить, по мелочи, конечно, но неприятно. И один из этих пацанов был Кирилл как раз. Он всегда был хитрецом, Макс. Готов был что угодно ради выгоды сделать. А то, что он деньги быстро намутил, тоже странно было, да разговоры его мутные, с кем-то в городе...

Потом мы вместе стали обсуждать эту деревню, прошедший День Талантов и Достижений, нелепую подлость Кирилла и Данила. Мы говорили долго, бродили по осенней, пустынной деревне. Было весело, несмотря на всё пережитое. Я чувствовал, как груз сваливается с моих плеч. И не верилось, что это был последний день со Стёпой в этой деревне, последний наш такой разговор.

— Я к тебе уже как-то привязался, Макс, — немного грустно сказал Стёпа, когда провожал меня домой. Его голос дрогнул. — Что будет дальше? Как ты там без нас?

Я улыбнулся, глядя на него. — Я буду иногда сюда приезжать, Стёп. Больно мы с тобой сдружились, да и с Иваном Петровичем у нас хорошие отношения сложились. Это место теперь… стало чем-то вроде дома.

Вот на такой ноте мы и попрощались, впервые обнявшись крепко, на прощание. Его объятие было сильным, искренним. Он пожелал мне много чего хорошего, пожелал мне добиться всего самого лучшего. Расставаться было немного грустно, но я верил, что мы ещё раз обязательно встретимся. Эта деревня, эти люди, этот воздух – всё это стало частью меня.

На следующий день я встал поздно. Солнце уже высоко стояло над верхушками деревьев. Иван Петрович давным-давно позавтракал, и сидел смотрел телевизор, попивая чай. Когда он увидел, что я встал, то, к моему удивлению, пошёл делать мне завтрак, напевая себе что-то под нос. Когда я позавтракал, мы сели на диван с дядей и стали разговаривать. Мы подробно обсуждали произошедшее, потому что вчера, среди шквала эмоций и звонков, мы не сделали это. Долго мы разговаривали с Иваном Петровичем, долго обсуждали разные темы, он слушал меня внимательно, не перебивая, лишь изредка вставляя свои мудрые реплики.

Потом он выдал...
— Максимка, привязался я к тебе, — произнёс Иван Петрович, его голос был чуть хрипловат, но в нём звучала такая неподдельная нежность, что сердце сжалось. Он смотрел куда-то вдаль, за окно, где последние лучи заходящего солнца касались верхушек сосен, словно предчувствуя скорое расставание. — Заезжай хоть иногда, если будет времечко. А то одному тут, сам понимаешь, скучновато.

Честно, мне стало его жалко. За все эти дни я понял, что у него тут больше никого нет, он совсем один в этом большом, но таком тихом доме. Он стал для меня не просто опекуном, а настоящим родным человеком.

— Обязательно приеду, Иван Петрович, — сказал я с улыбкой, стараясь скрыть нотки грусти, что проскользнули в голосе. — Вы только не скучайте сильно, а то ещё успею надоесть.

Он немного усмехнулся, но в этой усмешке была и грустинка, и понимание. Казалось, он прочитал мои мысли. Мы с Иваном Петровичем решили прибраться вместе во всём доме и всё наготовить к приезду Львовых. Атмосфера была наполнена суетой и предвкушением. Мы мыли полы, вытирали пыль, готовили еду, смеясь над моими неуклюжими попытками нарезать овощи.

И пока мы всё это делали, пока запах свежеприготовленной еды витал в воздухе, а я с Иваном Петровичем спорил, как лучше расставить тарелки, приехали Львовы. Да не одни, а с Эвелиной и Асей. Сердце ёкнуло. Внутри всё затрепетало от радости и предвкушения. Я побежал встречать их, вылетев из дома на крыльцо, Иван Петрович же шёл обычным, неспешным шагом, с улыбкой на лице.

Я обнимал своих дядю и тётю, брата Диму, который прижал меня к себе так крепко, что чуть не сломал рёбра. А потом увидел Эвелину и Асю. Эвелина стояла чуть поодаль, в глазах её светилась тревога, смешанная с радостью. Мы встретились взглядами, и в эту же секунду я понял, как сильно я по ней скучал. Мы крепко обнялись, и я прошептал ей на ухо, прижимаясь к её волосам, вдыхая знакомый аромат:

— Спасибо большое, принцесса, за то, что спасла меня.

Я сказал это ласково, искренне, и почувствовал, как она чуть дрогнула в моих объятиях. Она засмущалась, и на её щеках появился нежный румянец, словно закатное солнце коснулось её кожи.

Чуть позже мы спустились в дом. Иван Петрович, с его невозмутимым спокойствием, познакомился с Димкой, Эвелиной, тётей Миленой и Асей. Он сразу узнал Льва, которого, как оказалось, знал ещё в далёком детстве, когда они были мальчишками. «Лёвка! Сколько лет, сколько зим, дружище!» – прогремел его голос, и дядя Лев, широко улыбаясь, ответил ему таким же тёплым приветствием.

Мы классно общались. Дом наполнился смехом и живыми голосами. Иван Петрович был весёлым, рассказывал много историй и анекдотов из своей деревенской жизни, а мы слушали его, затаив дыхание. Все, включая Эвелину и Асю, хохотали до слёз. На столе дымился горячий чай, были разложены все те блюда, что мы с ним наготовили. Атмосфера была такой тёплой, уютной, семейной, словно мы были настоящей, большой семьёй, собравшейся вместе после долгой разлуки.

"Семейный очаг – не место, а люди, которые его греют".

Всем было весело, пока… пока не приехали мои родители. Их появление было как гром среди ясного неба. Они ворвались в дом без стука, без предупреждения, словно тайфун. Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался, смех замер на губах, и атмосфера уюта испарилась, уступив место ледяному напряжению.

— Макс! Ты собрал вещи? Уезжаем, — сказал отец, его голос был грубым, строгим и требовательным, не терпящим возражений. Он обвёл взглядом всех присутствующих, словно они были незваными гостями.

Дима, стоявший рядом со мной, сделал шаг вперёд. Его лицо было спокойным, но в глазах горел стальной огонь.

— Извините, а кто вам сказал, что Макс вообще поедет с вами? — грубо ответил он моим родителям, его голос был не менее твёрд.

— Мы сами сказали! — строго продолжал отец, его голос повышался. — Максим — наш сын, и нам вправе решать, где он будет жить!

— Ваш сын?! Хах, — дядя Лев, обычно такой спокойный и рассудительный, рассмеялся, но в этом смехе не было веселья, только горькая ирония. — А что же вы своего сына тогда бросили, когда ему нужна была ваша вера и поддержка?

— Это не ваше дело! Следите за своим сыном! — уже переходил на крик голос отца, его лицо побагровело от злости. Он явно не ожидал такого отпора.

После этого разгорелся огромный спор. Голоса сливались в один гневный гул, обвинения летели со всех сторон. Мои родители спорили, ругались, пытаясь убедить Львовых и Ивана Петровича, что они имеют на меня полное право. Но чем дольше они кричали, тем яснее они понимали, и тем яснее понимали все остальные, что я никуда с ними не пойду. Я уже сделал свой выбор. Мой взгляд был упрямым, непреклонным. Я выбрал тех, кто был со мной в беде, а не тех, кто бросил.

— Больше в нашей жизни можешь не появляться, Макс! — кричала на меня мама, её голос был полон гнева и обиды. — Твоими родителями теперь будут они! С этого дня тебе мы больше и не позвоним, и не напишем. Предатель!

Её слова, полные яда, ударили меня, но уже не так сильно, как раньше. Они были пустыми, лишенными настоящей силы. После этого они ни с кем не попрощались и даже не дали ничего сказать, просто развернулись и стремительно ретировались, словно убегая от правды, которая смотрела им в глаза. Какой всё-таки дешёвый спектакль получился. Мне было смешно от их пафоса, от их нелепой попытки восстановить контроль, который они давно потеряли. И после этого я стал смеяться на весь дом, громко, раскатисто, освобождающе. Все, если честно, удивились моему смеху, но списали всё это на нервы, на эмоциональную разрядку после такого дня.

"Смех может быть и формой протеста, и щитом от боли".

Потом мы все вместе, словно и не было только что грандиозного скандала, пошли играть в настольные игры, смотреть телевизор и просто общаться. Комната вновь наполнилась смехом и тёплыми разговорами. Потом мы все легли спать в этом небольшом, но очень уютном домике Ивана Петровича, под скрип старых половиц и запах дров из печи.

А ужé на утро, проснувшись с новыми силами, мы собрались, позавтракали, наслаждаясь последним деревенским утром, и отправились в путь. На прощание я впервые обнялся с Иваном Петровичем. Его объятие было крепким, отеческим. Меня пришёл провожать и Стёпа, его глаза были немного грустными. Он подарил нам огромный кусок домашнего мяса, завернутый в пергамент. «В дорогу, Максимыч, силы восстановить», – пробурчал он, улыбаясь. Было даже немного горько уезжать из этого места, которое так неожиданно стало для меня убежищем, но я обещал себе, что я ещё обязательно сюда вернусь. Эта деревня, эти люди – они стали частью меня, частью моей новой, настоящей жизни.