Безымянный замок

Глава 4

Глава 4

Негоже менестрелю босым ходить…

Город именовался Купеческой гаванью. Прежде на его месте находилась деревушка, с незапамятных времен служившая пристанищем перебиравшимся в свой Авалон англов, затем оказавшаяся причиной раздора между лютичами и саксами, после оборонявшаяся от набегов белых хорватов и сербов[1] с юга и викингов с моря. Местоположение разраставшейся деревеньки не только влекло сюда многих, но и уберегло ее от самых страшных напастей. Путешественники, оказывавшиеся в этих местах, с трепетом отзывались о дикой и суровой красоте здешних мест, о добросердечии и широкой душе местных жителей, да еще о том, сколь величественно капище местного бога, видное издалека, за день пути до Купеческой гавани, изящным деревянным храмом возвышаясь над скалистым полуостровом, с трех сторон защищенным неприступными скалами, а с юга – широкой насыпью, высотой около пятидесяти локтей. Но подлинный расцвет наступил, когда поселение обрело статус вольного города, дарованный местным князем, желавшим прослыть справедливым и мудрым правителем, и его сыном, воспринявшим начало свободного судоходства на Балтике как знак свыше и превратившим городок в крупный порт, куда сходились нити караванов из Британии, Дании, Нормандии, Бургундии, Саксонии и многих других земель, кои только отыщутся на карте.

С течением времени город богател, расширялся, его порт принимал корабли со всей Балтии и Германского океана, а так же из самых удаленных стран Европы и Азии. Древнее святилтще ушедшего на покой бога, чье имя забылось за давностью лет, пришло в упадок, однако его место не занял новый храм. Вавилонское смешение нравов и обычаев не позволило укоренить в краях, где сходились язычники, магометане, иудеи и христиане, веры в единого вседержителя еще и потому, что говорившие на разных языках люди, поклонявшиеся разным богам, на самом деле веровали лишь в златого тельца – его воплощением с течением лет и стала Купеческая гавань. Дух соблазна сошел на прежде богобоязненных людей и так крепко засел в каменных стенах города, что выветрить его не удавалось ни одному проповеднику. Да и то, чаще дух оказывал на самого проповедника больше влияния, нежели принесенное им из дальней дали слово: глядишь и он начинал сказывать истории только после того, как в кружке его оказывалась монета. Когда этот надоедал, жители Купеческой гавани шли к другому сказителю, который и брал дешевле, и повествовал красней, или возвращались в порт, ведь после духовной пищи надлежит набить нутро пищей телесной. А то и противопоставить ей плотское удовольствие, благо таковых в кабаках и городских домах терпимости всегда в избытке.

Именно в ту пору в Купеческую гавань прибыл двухмачтовый ганзейский когг с темными парусами, трепанными злыми мартовскими ветрами, и угрюмым экипажем на борту не говорившем ни на одном известном в городе языке. Впрочем, матросы горожан интересовали в последнюю очередь, ведь Купеческую гавань посетил сам владелец судна, богатый торговец, знаток древности и ценитель особенных удовольствий, каковые можно сыскать именно здесь. Но его тугой кошель открывался и по другой причине – владелец, которого видели немногие, а имя и вовсе никто не знал, искал запретные манускрипты ушедших времен, эликсиры и снадобья, еще таинственные амулеты, дарующие не то безграничную власть, не то безбрежную жизнь – что именно он искал оставалось тайной, но сколько легенд породила она, сколько баек и присказок появилось на свет уже в первую неделю по его прибытию. Конечно, все они были лишь досужими домыслами, но коли сам владелец когга не противился их распространению, значит действительно искал, и в городских трущобах или знатных домах пытался найти людей, могущих продать или обменять необходимые ему вещицы.

Пока слухи расходились по окрестностям, а нужные люди сыскивались, торговец скучал, измысливая все новые способы занять себя. И пока скучал, встретился ему один побирушка, умеющий играть на флейте и виоле и явно располагавший большими талантами к музицированию. Стоило ему взять в руки инструмент, гомонящая рыночная площадь затихала в немом изумлении, мгновенно обращаясь в слух, и даже последняя служанка, пришедшая на рынок за зеленью, не скупилась на монетку, вдосталь наслушавшись бередящих душу пронзительных мотивов. Как-то раз его музыку услышал ганзейский богач и сразу позвал к себе на когг, где и жил, презирая местные постоялые дворы, как говорили портовые рабочие, в невообразимой роскоши ожидая вестей и гонцов.

Но прежде, чем Кудор – верный слуга и помощник таинственного гостя – предложил рыночному музыканту служить его господину, он показал музыке резной ларец из чёрного дерева и с вежливым поклоном передал в руки. Шкатулка тотчас раскрылась, словно менестрель нажал на скрытый механизм. Надеясь получить выгоду от щедрого дарителя, молодой человек жадно заглянул внутрь и удивленно обратил взор на слугу – нутро ларца оказалось пустым и тёмным, точно предрассветная тьма. Кудор расплылся в улыбке, обнажив крупные зубы, отнял ларец и шепнул музыканту, что богатый иноземец желал бы видеть его среди своей свиты и ежели ему угодно будет согласиться, пусть завтра же явится на когг – тогда шкатулка доверху наполнится золотом. Менестрель присмотрелся к невысокому крепышу с острым взглядом и черными, начавшими уж седеть волосами. Ведь именно Кудор, всем известно, бегал по городу в поисках необходимых хозяину тайных вещиц, равно как служил неусыпным стражем в те дни, когда купец соизволял сойти на набережную и отправиться в город. Вид у слуги столь щедрого господина был затрапезный, ровно богатый купец одаривал Кудора одной только милостью, да и сам служка последние дни как-то сжался и усох, верно, устал метаться по городу, исполняя все новые поручения.