Блаженны кроткие

ПРОЛОГ

– Куды лезешь, дура?

Корчмарь спросонья выругался так лихо, что Ганка, слыхавшая на своем веку всякое, восхищенно прищелкнула языком, – однако, со своего пути не отступила. Проскользнув в дверь мимо него, вошла в переполненную корчму – на редкость тихую, но здесь – она чуяла – было, чем поживиться. Да и как не быть: гостей нынче на дворе полнехонько.

Чуть заметно тлел фитилек в глиняной плошке, тьма копилась по углам. Рекруты, набранные с бору по сосенке, – молодые и не очень, побогаче, победнее и совсем бедные – спали кто где: на лавках, на сдвинутых столах, на полу. Два отвечающих за набор немолодых унтера и вовсе разместились поперек на печке, далеко выставив грязные разутые ноги. Вся эта братия ворочалась во сне и храпела на разные голоса, пахла потом, мокрой овчиной зипунов и гниловатой кожей поршней, свечным салом и чем-то еще неуловимым, – никто бы и не обратил внимания. Ганка знала: пахло мужчинами. Этот запах каждый, кто рожден со сваечкой, а не колечком, промеж ног, усваивал от колыбели и хранил до глубокой старости. Так пах Ганкин немощный дед. И крошечный сынок, не пойми от кого прижитый.

Ганка перешагнула чьи-то согнутые ноги и вытянутую руку, поглядела вниз. Рекрут был совсем мальчонкой – тощий, конопатый, с пшеничными вихрами и без усов; во сне его лицо казалось детским. Что говорить, он был хорошенький, – да вот деньжат у него не водилось, а потому, каким бы ни был, Ганке он даром не сдался. Деньги звенели в кошельке у другого постояльца, которому выделили единственную отдельную комнатушку – ту, что хозяин держал для важных гостей, коим в общей горнице ночевать не пристало. У молодого дворянина, который ехал в армию, – понятно, офицером, да скорее в штаб… Так ей шепнула бабка Михалка, что тут побиралась: глазок у старухи был хоть один, да острый.

Ганка ловко просунула мизинец в щель меж косяком и створкой. Привычно скинув засов, почти бесшумно открыла дверь каморки и замерла на пороге, чтоб глаза чуть попривыкли к темноте. Впрочем, совсем темно тут не было: за окошком как раз всходила луна, освещая бело-синим светом довольно пышную по здешним меркам кровать. Так и есть, молодой господин был здесь: новенький мундир висел на спинке стула, рядом на полу стояли сапоги, а под одеялом вырисовывалась вытянувшаяся в рост длинная фигура. Похоже, он видел уже десятый сон, потому как на появление ночной гостьи даже не шелохнулся. Господи, он был такой красавчик, что дух захватывало! Ганка улыбнулась, прикрыла за собой дверь и сделала короткий бесшумный шаг в сторону ложа.

– Эээй, – напевным шепотом позвала она. – Эээй, сударь, эээй, вашблагородие… А кабы утешиться на дорожку, а?.. Точно говорю: надолго запомните, – я умелая, а вы мне нравитесь. А, сударь?

Привыкшая засыпать и просыпаться под боком совершенно разных людей, Ганка давно навострилась улавливать самые тонкие оттенки сна и бодрствования, а потому поняла: красавчик-дворянин проснулся при первых ее словах, все услышал и сейчас откроет глаза. В ожидании этого она встала покрасивше: выставила из-под подола ножку, уперев руки в бока и чуть нагнувшись. Склонила голову к округлому плечику, озорно и зазывно улыбаясь.

Молодец открыл глаза, чуть приподнялся, откинув одеяло и упираясь в перину локтем. Даже в неверном лунном свете было видно, что сорочка на нем белее снега, а очерчивала она такую фигуру, что Ганка вся аж вздрогнула сверху донизу. Богатство-то богатством, но от иного богатенького плеваться хотелось, – а этот был таков, что, как говорится, и душе, и телу. Ну и денежки, само собой, – смотрелся-то он точно не бедным. А еще был он таким, право слово, славным: глядел на Ганку не как кот на мышь, не хищно и не оценивающе. Просто так глядел, без умысла, будто они, скажем, у колодца средь бела дня ненароком столкнулись, а не она к нему ночью в спальню зашла, заговорив про известного рода утехи.

– Простите, мадемуазель, – молвил красавец, называя ее на французский манер, и от его голоса у Ганки просто мурашки по спине прошлись. – Я не сторонник таких развлечений, – и я не свободен. Впрочем, раз уж вы пришли сюда за некоторой суммой денег, то я выдам вам чуть больше, чем вы рассчитывали.

Он запустил свободную руку под подушку, достал тугой кошель с деньгами, не глядя, выудил несколько монет и, по какой-то причине не желая подниматься с места, не бросил их Ганке, а пустил прокатом по полу к ее ногам.

Ганка присела подобрать и ахнула: пять золотых дукатов, – ай да выручка за ночку да вечерок. Только вот… Разве оно бывает, чтоб за просто так?

– Так это самое, сударь, – растерянно прошептала она, глядя на офицера, который все так же полулежал, опираясь на локоть. – На это ж чуть не полгода жить можно. Чего ж вы с меня хотите-то за пять дукатов, а? Я, может, того и вовсе не могу, я девушка простая…

– Ничего, – он улыбнулся. – Просто иди и дай мне выспаться перед дорогой, хорошо?

– Ага…

Ганка, не веря происходящему, прижала к груди зажатые в кулак деньги. Теперь запрятать бы их понадежнее, чтоб корчмарь не догадался...