Блеф гроссмейстера

ХОД 1. ДОМИНИКА: ВЫХОД НА ПОЛЕ Шаг 1. Семейный алтарь

В воздухе нашей столовой пахнет застарелым лицемерием, свежесваренным кофе сорта «Ямайка Блу Маунтин» и едва уловимым, едким дымом дорогих сигарет, которые отец курит одну за другой. Солнечный свет лениво пробивается сквозь тяжелые гардины из бельгийского бархата, обнажая тончайший слой пыли на хрустальных подвесках массивной люстры. Наша роскошь стареет и увядает. Она гниет изнутри, прямо как и люди, сидящие за этим столом.

Я сижу неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрю на свою фарфоровую чашку. На безупречно белом ободке остался едва заметный след от моей помады оттенка «пыльная роза». Настоящий фарфор. Семейная реликвия Ланских, которую мачеха бережет больше, чем собственную гордость.

— Доминика, дорогая, тебе нужно поесть, — голос Элеоноры Сергеевны льётся приторно-сладким сиропом.

Она сидит напротив меня, облачённая в шёлковый халат глубокого изумрудного цвета. Её идеальная укладка волосок к волоску, аккуратный утренний макияж, ухоженные пальцы с безупречным французским маникюром лениво поправляют тяжёлую нить жемчуга на шее. Элеонора фальшиво улыбается, но в её подведённых карандашом глазах я вижу холодный, цепкий расчёт хищника. Она зажимает между пальцами тонкую сигарету и делает изящную затяжку, выпуская колечко серого дыма в потолок.

— Омлет остывает. Марта так старалась, — добавляет мачеха, кивая на нетронутую тарелку передо мной.

— У меня нет аппетита, Элеонора, — спокойно отвечаю я, даже не глядя на неё. Мой голос звучит ровно. Я слишком долго училась контролировать свои эмоции в этом доме, чтобы сейчас позволить себе сорваться на крик.

Отец, Виктор Альбертович, сидит во главе стола. Мой некогда грозный, влиятельный отец, глава одного из крупнейших коммерческих банков города, сейчас выглядит как бледная тень самого себя. Его плечи опущены, воротник дорогой рубашки от Бриони слегка помят, а пальцы, сжимающие серебряную вилку, едва заметно дрожат. Он упорно прячет взгляд. Смотрит куда угодно — на фамильное серебро, на лепнину на потолке, на дубовый паркет — но только не на меня. Ему стыдно. И этот стыд труса душит его.

— Виктор, ну скажи ей, — Элеонора слегка подталкивает мужа локтем, и в её голосе на секунду проскальзывает раздражение. Маска заботливой матери даёт трещину. — Мы ведь не можем молчать вечно. Лимузин приедет ровно в восемь вечера.

Отец тяжело вздыхает. Звук его выдоха похож на хрип умирающего зверя. Он откладывает вилку, которая с противным звоном ударяется о фарфор, и наконец поднимает на меня свои воспалённые, покрасневшие от бессонницы глаза.

— Доминика... — его голос сиплый, надломленный. — Нам нужно поговорить. Серьёзно поговорить.

— Я слушаю, папа, — я умышленно выделяю слово «папа», вонзая его как иголку под ногти его угасающей совести.

Виктор Альбертович сцепляет пальцы в замок и наклоняется вперёд, опираясь локтями о белоснежную скатерть.

— Ты ведь знаешь, что дела банка в последний год шли... не совсем гладко, — начинает он издалека, пытаясь подобрать мягкие формулировки для финансовой катастрофы. — Кризис, проверки налоговой, заморозка зарубежных активов... Мы оказались в капкане.

Я молчу. Я знаю о его делах гораздо больше, чем он думает. Пока он пил виски в закрытых клубах и пытался отыграться, я по ночам изучала его балансовые отчёты. Но я продолжаю держать лицо, изображая неосведомлённость.

— Государственные фонды, Ника, — вдруг вмешивается Элеонора, теряя терпение от его мямленья. Она тушит сигарету в хрустальной пепельнице, раздавливая фильтр с особой жестокостью. — Твой отец взял деньги из государственного оборонного заказа. Понимаешь, что это значит? Это не просто банкротство. Это измена. Это статья, по которой не выпускают под залог. Это конфискация всего имущества, вплоть до этой вилки. Это подвал. Для него и для меня.

— Я спрашивала отца, Элеонора, — ледяным тоном обрываю я мачеху, переводя взгляд на родителя. — Папа, сколько ты проиграл Креспи?

Отец вздрагивает, будто я ударила его наотмашь. Его лицо поочерёдно бледнеет и покрывается красными пятнами.

— Откуда... откуда ты знаешь про Креспи? — шепчет он, судорожно сглатывая.

— В этом городе все дороги ведут к Рафаэлю Креспи, если речь идёт о подпольных ставках и грязных деньгах, — я откидываюсь на спинку стула, скрестив руки на груди. — Так какая сумма, папа?

— Четыреста миллионов, Доминика, — тихо произносит отец, и эта цифра падает между нами как многотонная бетонная плита. — Четыреста миллионов рублей. И это только чистый долг. Креспи не ждёт. Его люди уже заблокировали наши портовые терминалы, через которые шла легальная логистика. Глеб Соколов, его начальник охраны, вчера ясно дал понять: если сегодня до полуночи долг не будет закрыт или обеспечен железными гарантиями, завтра утром ко мне приедет генеральная прокуратура. А к вечеру меня найдут в камере с перерезанным горлом. Синдикат Креспи не прощает долгов. Никогда.

В столовой повисает мёртвая, звенящая тишина. Слышно только, как мерно тикают старинные напольные часы в углу. Четыреста миллионов. Цена человеческой жизни и чести в этом городе.

— И каков твой план? — спрашиваю я, хотя внутри меня уже начинает закипать тёмная, холодная ярость. Я начинаю понимать, к чему клонится этот семейный совет.

Элеонора Сергеевна снова берёт инициативу в свои руки. Она наклоняется ко мне через стол, и от неё разит удушающим ароматом парфюма от «Шанель».

— План уже составлен, Ника. И согласован на самом верху, — вкрадчиво говорит она, и на её губах появляется змеиная улыбка. — Рафаэлю Креспи нужны не просто деньги. Ему нужен легальный статус. Влияние в высших кругах, связи твоего отца в министерстве, наша безупречная фамилия. Мы заключили соглашение. Ты выходишь замуж за Рафаэля Креспи.

Каждое слово мачехи падает мне на голову раскалённым свинцом. Женитьба. На криминальном авторитете. На человеке, которого весь город считает безжалостным чудовищем.

— Вы с ума сошли? — я впервые позволяю своему голосу опуститься до опасного шёпота. — Вы продаёте меня? Меня?