Близнецы

Глава 12. Алиса

1

— В чем дело?

Мы залегли прямо за громадой растерзанной горки, и я едва шептала.

— Патруль, — одними губами отозвался Ян.

Я удивленно посмотрела на него, а потом на пустую улицу. И только спустя секунду увидела первого патрульного, бесшумно шагавшего во главе маленького отряда. Лица за масками было почти не разглядеть, да и Ян вовремя толкнул меня в бок и надавил на затылок, заставив вжаться в землю. Не время для любопытства: задержки и проверки документов нам были ни к чему.

Мы поднялись на ноги, только когда прошло, наверное, с десять минут.

— Они всегда такие тихие? — спросила я осторожно, вытягивая шею вслед исчезнувшему патрулю.

— В этом весь смысл. Они ловят тех, кто пойманными быть совсем не ожидает.

Пока Ян прислушивался, проверяя, чист ли путь, я поправляла книгу за пазухой. И — вот странность! — на мгновение мне показалось, что кожа у меня словно бы… полупрозрачная. Я подняла ладонь, чтобы разглядеть ее поближе, и в желудке похолодело. Мусор в песочнице сквозь нее просвечивал как сквозь стекло. Я выдохнула и опустила руку. Потом, тряхнув головой, снова подняла: это была самая обыкновенная рука, ничуть не прозрачнее, чем стена соседнего дома или плотная куртка, в которую я была одета. Показалось?

Мучиться подозрениями не хотелось. В моей копилке тревог и без того хватало загадок; так какой толк добавлять еще одну? Я просто сделала глубокий вдох, посмотрела на ладонь еще раз, убедилась, что не таю на глазах, и сама себе кивнула. Даже если ничего мне не показалось, объяснение этому есть: я оборотень, а кто знает, как именно проявляется его умение «подстраиваться»? Я могу притворяться другим человеком, могу менять цвет волос, могу дышать, как рыба, и могу… становиться невидимой? Может, я просто до чертиков испугалась черных патрульных, и мой организм решил, что пора прятаться? В конце концов, рациональнее объяснения уже не придумаешь.

И тут голова у меня закружилась. Ломаные качели, темная громада горки, обвалившийся заборчик там, где мягкое резиновое покрытие кончалось, и начиналась серая грязь гнилого палисадника, полетели в сторону, словно их утягивало в воронку. В голове что-то перевернулось, и в желудке снова противно екнуло. Замутило так страшно, что я не выдержала и согнулась пополам.

— Ты что, Алиса? — бросился ко мне Ян.

В тот вечер упругая, глянцевая капсулка укатилась под кровать. Одну я приняла, а вторая скользнула меж пальцев и заскакала по деревянным доскам. Я легла на живот и, утирая нос от пыли, забралась под кровать. Обшарила каждый уголок. Встала, сбегала за фонариком и ощупала половицы еще раз. Сестра спросила меня, что я делаю, а я только отмахнулась.

Она прибежала на шум, потому что я опрокинула пустую вазу. Раньше мама хранила в ней сухие розы — цветы из далекого-далекого прошлого, когда за дверью расстилался зеленеющий сад — но они потихоньку рассыпались в черный прах, и она, в конце концов, выбросила их за порог. Теперь ваза стояла на комоде просто так, чтобы не казалось пусто. А я задела локтем комод, и та грохнулась об пол. Хорошо еще, что металлическая… Не то совсем несдобровать. Но капсула! Тут дело было куда серьезнее. Я знала, что лекарств мало. Их привозил Филипп. Ровно столько, сколько следовало принять. Ни единичкой больше. Но потерять приметную белую капсулу на темном полу под кроватью, где ничего — ровным счетом ничего — не было… Я этого понять не могла. Мистика, да и только!

— Не говори маме. Убьет ведь, — сказала тогда сестра. — Одну же ты приняла? Ну, вот и ерунда. Ничего тебе не будет. А я буду молчать.

Я знала, что не убьет, но нагоняй будет ого-го, это верно. Потому-то я и не сказала.

Вечером я спустилась подслушивать разговор мамы и Филиппа, а дверь распахнулась, и они меня не заметили…

— Мама об этом знала! — прошептала я.

Тошнота отступала и я, хватаясь за руки Яна, распрямилась.

— Она все знала, потому давала таблетки! А еще…

Я сделала глубокий вдох, особенно остро ощутив в ноздрях влажный, гниющий запах города.

— …у меня есть сестра. И она тоже их принимала.

— Какие таблетки?..

— Мы обе такие. Обе!

2

— О чем ты говоришь? И твоя сестра — оборотень? — переспросил Ян.

— Да! — я задыхалась в словах. — И у нас дом, двухэтажный, маленький, но все-таки свой собственный дом! Там за окнами пустоши, все пустоши…

Черные равнины перегноя и озерца темных болотистых прудов. Сколько хватает глаз — все бесконечное море гниющего, стынущего, медленно умирающего мира. Умирающего, но свободного мира. Настоящая, безграничная, нескончаемая свобода. Ни одного забора, ни одного купола, ни одного человека на много, много миль вокруг. Бескрайнее небо, алеющее на востоке, гвоздики звезд по расцветающему пологу Вселенной, запятая месяца, бледнеющая от первых солнечных лучей. И эти лучи плещут в болота огненную краску, которая переливается в радуге перегноя, трепещет в ряби ярко-оранжевым, лиловым, лимонно-желтым, нежно-зеленым. В топи, затянувшей почти весь горизонт, торчит одинокое дерево. Я-то знаю, что оно черное, как уголь, но отсюда оно, будь даже фиолетовым, все равно казалось бы  черным. Солнце встает, и обрубок старого мира указывает куда-то вверх, в звезды, рассекая напополам солнечный свет, разделяя его на два потока, как водораздел. Слева, в далекой дали, покрытой туманной рябью, поднимаются плоские — это только отсюда, мама рассказывала, что на самом деле они до самого неба — горы. А вправо уходит серая, прямая, как прут, дорога, по которой каждый месяц приезжает Филипп. Я его ненавижу, а вот сестра обожает. Он привозит ей особые подарки. Как будто мысли читает. Она всегда в восторге. А вот со мной у него не выходит, не раскусил еще орешек. Я не раз видела, как они шушукались и хихикали; сестра — свесив ноги с подоконника, подвижная, как на шарнирах, глупая, светлая, простая и добрая, открытая, как книга, когда умеешь читать; он — широко вытянув свои богомольи ноги в глубоком бордовом кресле с протертым подголовником. Филипп похож на сухой стручок, а сестра — на бабочку с пушистыми, хрупкими крылышками. Улыбается широко и легко, а мама хмурится. Вошла в гостиную. Смотрит на них краем глаза, отворачивается. Потом поводит плечом, резко и широко, как будто одним движением разворачивает целый корабль, и зовет: