Блондинка в постапе

22

Вот как оно обычно бывает: живешь ты себе в постапокалипсисе, с теплым мутантиком под боком и приятными в целом собеседниками, никого не трогаешь, а потом — раз и все-таки «трогают» вас.

Этот день ничем примечательным не отличался. Барри то с Тим-тимом дрова носил, то траву косил, запасы для животинок делал.

АррГ и Уно у сарая беседовали с Зе. Я улавливала лишь отрывки разговора: «Что есть бытность наша … определяет ли разум существование или дело в душе… где грань между живой жизнью и нежизнью… я помню сейчас и помню вчера, но где река времени смывает всё… есть ли мы без прошлого, с настоящим и без возможного будущего».

В общем лучше не буду я их слушать. Но не могу не отметить, Зе стал говорить более осмысленно, что ли.

«Я вижу четче, – признался он мне на днях. – Голод мучает, хотя Ученый добр и старается кормить меня, пусть уже не живой пищею. Но уже проще, – Зе тогда опять захрипел, откашлялся. – Меня тянет в Град, но я не хочу туда».

Так что пусть беседуют, лишним не будет.

Я улицы подметала. Пыльная работенка, но мне она честно говоря даже в чем-то нравится: чистоту поддерживаешь, на свежем воздухе, руки заняты, мысли в разнобой — в свободном плавании, только музыки не хватает для полного счастья. Не только ее, конечно, если подумать. Еще чтения — немного книг и даже журналов здесь сохранилось, но, понять, что именно написано, я не могу. Буквы отдаленно напоминали латиницу. Но это не английский. А из языков моего мира я знала только его. И ключевые слова — моего мира. Барри у меня тоже не очень грамотный оказался. А вот ящер и письменность понимал благодаря их инопланетным, цитата, «продвинутым технологиям». Единственное, что мы придумали, — собираться по вечерам и чтобы АррГ нам вслух читал, а мы смотрели, какое слово как пишется. Но не уверена, что без начального знания звуков, того, как эти слова звучат здесь — я смогу выучить письменность. Но пытаюсь. А вот Барри всё схватывает на лету, и я очень-очень горжусь им.

По прошлым благам цивилизации я уже не особо скучаю: помыться можно, еда вполне себе, со стиркой сложно, конечно, и с готовкой, и с уборкой, но физический труд — он, говорят, облагораживает.

С Барри у нас стабильный застой — то есть ничего не изменилось: обнимашки-целовашки — да, что-то большее — нет. И я как-то до сих пор понятия не имею, как к этой теме подступить. Если даже прямые намеки в моих мыслях он как будто не слышит!

А я ж не железная. Вот и в на этот раз подметаю: смотрю, а он в одних шортах идет, вспотевший, мышцами играет. Выбритый и помытый он почти ничем теперь не отличался от обычного человека, подумаешь кожа синяя и шерстка на руках-ногах. А так – как с обложки журнала сошел, залюбуешься.

«Барри!» – хотела уж позвать его, но тут как ураган пронесся взбудораженный Нюхач.

– Зомби! – только и услышала я. – Идут! Много, скоро у ворот!

– В голову стреляйте, – донеслось из сарая.

***

К счастью, оружие у нас было. Тим-тим, Нюхач, братья Циклопы, АррГ и Барри лихо вскочили на смотровые площадки и напряженно уставились вдаль.

«Пока я их не вижу, – прозвучал в моей голове голос Барри. – Так странно, я почти привык, что эти поля безмятежны».

Я из-за забора ничего не видела, а на смотровой площадке не была, и потому могла лишь представлять в воображении. Если честно, за время, проведенное здесь, внешний мир уже потихоньку стирался и размывался в моей памяти. Но сейчас он меня волновал не столько, сколько: что же дальше.

«Барри, – я осторожно подбирала слова. – Тебе придется стрелять».

А ведь он до сих пор старается держаться подальше от местной скотинки, и это при том, что Ученый уверяет — в пищу их используют только в крайней необходимости, их ведь немного совсем, сейчас только корова и пара телят – их беречь надо. Вот кур много, да.

«У кур нет особых мыслей, – ласково напомнил мне Барри, – а зомби – это другое. Если будет нужно, я смогу ради тебя и остальных».

Какой же он у меня…сердце невольно окутала волна нежности. И одновременно следом накатил прилив тревоги. Что за зомби там идут – что-то подсказывает: они далеко не столь дружелюбные как Зе. И сможем ли мы противостоять им?

Тяжкие размышления прервал первый выстрел.

«Они идут не из бывшего нашего города, группа — штук десять, а то и больше».

А дальше я помню всё в тумане: помню спину Барри, дергающуюся от каждого выстрела. Помню утробный гул, хрип, скрежет. Я стояла и беспомощно смотрела, как обороняются другие. Но тут меня схватила за руку Лола и повела – в столовую, открыла там люк в полу: в полутемном, прохладном, но просторном подвале уже прижимались друг к другу дети и девочка-кошка. Сильный грохот снаружи. А потом перед глазами всё померкло.

***

Я не сразу поняла, где нахожусь, несколько секунд бессмысленно разглядывала потрескавшийся потолок. Голова гудела — противно и нудно. Кое-как огляделась: диван со сломанной ножкой, мрачный вид за окном, встревоженный Барри, сидевший рядом на краю кровати и державший меня за руку.

Следом к горлу подкатили воспоминания и встали крепким комом иррационального страха, не давай закричать, хотя очень хотелось. Барри тут же прижал меня, обнял и начал покрывать поцелуями.

– Тихо-тихо, – успокаивающе зашептал он, а я, тяжело дыша, крепко-накрепко вцепилась в него, – всё хорошо. Ученый вытащил какую-то мини-бомбу и добил… Мы дали отпор.

Барри замолчал, осторожно отстранился и стер слезы с моих щек. А я ведь и не сразу поняла, что плачу, а когда поняла, то уже не смогла остановиться, вновь уткнувшись в это родное плечо и давая выход всем эмоциям и всему накопившемуся страху. А что плакала? Просто иногда оно очень надо: пореветь.

***

Я лежала, прижавшись к Барри – почти что полностью разместившись на нем, закинув руки, ноги. Уже абсолютно спокойная: истерика как нахлынула, так и отхлынула, почти не оставив следов, разве что опухшие глаза (не вижу, но чувствую). Выводила пальцем простенькие узоры на его синей груди, а Барри поглаживал меня в ответ.