Блондинка вне закона, или Ведьма и инквизитор

6. Патриарх

Подземная тюрьма, к моему несказанному облегчению, осталась позади. Точнее, снизу. Пусть я и темная ведьма, но я очень уважаю солнце. Особенно когда не вижу его на протяжении нескольких часов. Очень, очень долгих часов.

Меня снова встретили настороженные — или откровенно враждебные — взгляды. Под их прицелом Август провел меня в одну из башен, в святая святых Ордена Чистоты.

Кабинет Патриарха был полной противоположностью аскетичным залам ордена. Здесь царила почти театральная помпезность: резные дубовые панели на стенах, тяжелые бархатные занавеси, витражи с ликом Святой Ираэль… Потолок был расписан фресками по церковным мотивам, а по углам стояли массивные канделябры в виде воздетых к небу рук.

За огромным столом из белого дерева с золотыми углами сидел сам Патриарх.

Это был представительный мужчина лет пятидесяти с седеющими у висков темными волосами и застывшим лицом. Не красивым в привычном смысле этого слова, но определенно приковывающим к себе взгляд. Выдающийся нос с горбинкой, тяжелая челюсть, глаза под набрякшими веками. В нем чувствовалась сила. Власть. Высокомерие.

Его пальцы, украшенные перстнями с печатями ордена, были сложены перед собой. Холодные голубые глаза словно видели насквозь мою душу. Он смотрел на меня, как на что-то неприятное, что случайно занесли в его безупречный кабинет. Темную кляксу на белоснежном мраморе. Даже сидя Патриарх умудрялся смотреть на меня свысока.

Он не понравился мне с первого взгляда. И это было взаимно.

Если в одеждах братьев присутствовали золотые нити, то наряд Патриарха был кипенно-белым. Таким белоснежным, что слепило глаза. Голову венчал золотой обруч с тонкими прутьями-лучами, расходящимися в разные стороны.

Похожим образом на картинах и гравюрах изображали саму Святую Ираэль, которую церковники и светлые маги почитали как богиню. Как мы, маги темные, — Владычицу Ночи. Однако вместо стального обруча ее голову окружал ореол золотистой магии, напоминающей само солнце.

Серьезно, и они водрузили божественный атрибут на голову обычного, хоть и высокопоставленного, смертного? Что это, если не ересь?

Но скажи я нечто подобное, точно не избежала бы священного костра.

Разумеется, я держала язык за зубами, как бы сильно мне ни хотелось позлить Патриарха. Я могла быть дерзкой, безрассудной и временами бедовой, но откровенно глупой точно не была.

— Некромантка, — произнес он таким тоном, каким я произнесла бы “таракан”.

Я склонила голову в преувеличенно вежливом жесте.

— К вашим услугам, Ваше Святейшество.

Его губы едва заметно дрогнули.

— Тебе повезло, Мелисента де ла Торре. То, что ты устроила на кладбище, даже не поставив в известность Ковен — вне закона. Сейчас ты должна гнить в яме, ожидая сурового наказания.

Я невольно бросила короткий взгляд на Августа, застывшего рядом со мной. Кожей чувствовала исходящее от него напряжение.

“Но”?..

— Но твоя сила весьма интересна, — задумчиво проронил Патриарх. Он поигрывал массивным перстнем, вертя его то в одну сторону, то в другую. — Как так вышло, что ты подняла полтора десятка мертвецов? Тебя даже нет в наших архивах.

Скорее всего, есть. Но лишь как безликая строчка “дочь Маркуса де ла Торре”, и все.

При этом на моего отца у церковников наверняка есть полное досье. Да, между высшими кругами магической знати нет откровенной вражды. Но “холодной войны”, недоверия и желания светлых присматривать за темными (и наоборот) никто не отменял.

— Я усердно училась, — сухо сказала я.

Правда, прежде, до той памятной ночи, не показывая столь впечатляющих результатов.

— К тому же, вы знаете, кто мой отец и как велика его сила. Возможно, это его кровь…

— Но ты — девушка, — не выдержал Август.

Я помрачнела.

Для человека, не сведущего в магии, не знающего о ней ровным счетом ничего (если таковые вообще остались в нашем мире), это заявление могло показаться бестактным и оскорбительным.

Но я хорошо понимала, почему Август это сказал. И почему Патриарх смотрел на меня выжидающе, будто приглашая ответить на слова святоши.

Магическая сила, почти неизменно передающаяся от родителей к детям, распределялась… неравномерно. Старший ребенок отхватывал от этого пирога самый большой кусок, следующим оставались все меньшие. Если детей у мага — неважно, светлого или темного — было много, бедолаге-младшему доставались лишь жалкие крохи.

Однако было и еще одно правило. Мать-магесса могла передать своему единственному ребенку едва ли не половину магических сил, которые путем тщательных тренировок можно было развить и преумножить. Но только в том случае, если у нее рождалась дочь. Подобное было справедливо и для отца-мага и его сына.

А вот в случае с матерью-магессой и сыном, отцом-магом и дочерью мы возвращались к тем же жалким крохам. Сурово, не находите? Но так уж распорядилась природа.

Моей мамой была обычная женщина без капли магических сил. До сих пор не могу поверить, что мой отец полюбил ее так сильно, что отказался повысить свои шансы на появление одаренных детей и продолжение своего магического наследия. То есть не стал связывать свою жизнь с сильной ведьмой.

А их вокруг него крутилось предостаточно. И тогда, и — к моей досаде — теперь, после смерти мамы.

Так что по женской линии мне не могло перепасть и толики силы, по линии отца — лишь жалкие гроши. И я чувствовала это с самого детства. Злилась, упрямо пыталась переломить ситуацию, тренируясь до раннего утра, поглощая книгу за книгой, упрашивая отца научить тонкостям колдовского искусства…

Потому для меня было так важно поднять хотя бы одного-единственного мертвеца, вложив в чары буквально всю свою мощь до последней капли.

Но вышло чуть-чуть иначе. Прямо-таки чуть-чуть.

— Ладно, знаете, что? Наверное, это вышло случайно.

— Ни одна из известных мне ведьм не может “случайно” поднять половину кладбища, — заметил Патриарх.