"Бмк" (рабочее название)

Глава вторая

Борька упёрся головой в металлическую твердь, такую же шероховатую и шипастую, как стены трубы. Дальше лезть было некуда. Он раскинул руки и понял, что пространство расширилось. Но проверять насколько, парень не стал. Тут же ему на плечи свалился друг и сразу разнылся:

— Ну всё, валиться дальше некуда. Сможем ли мы хотя бы выбраться отсюда? И нафига ты сиганул в этот слив?

Борька задал ему резонный вопрос:

— А ты-то зачем полез за мной? Мог бы покричать, позвать на помощь, если что… Вызвать службу спасения на крайняк.

Славик уселся рядом и ответил так тоскливо, что у его товарища сжалось сердце, или что там сжимается в организмах, если людям становится жалко и себя, и друга, а впереди лишь темень и неизвестность:

— Ну куда же я без тебя? Ты же такой умный… а я по жизни лишь чей-то хвостик. Помнишь, как мы в пятом классе застряли между строившихся гаражей? Это ты придумал выдохнуть, чтобы уменьшить объём лёгких, поджать живот и терпеть удушье, пока… пока ты не вылез и не вытащил меня. А ещё кашельками и хмыканьем ты помог мне сдать математику в девятом классе. Постой… а чего это ты сейчас так тяжело дышишь?

— Это не я, — ответил Борька. — По ходу, здесь есть кто-то ещё. В этом месте воздух достаточно насыщен кислородом, значит, есть вентиляция. А я слышу три типа дыхательных движений. Давай-ка попытаемся разойтись и ощупать эту темень, вдруг на кого-то наткнёмся.

— Ой нет! — быстро ответил Славик. — Расходись и ощупывай сам. А я… я побуду точкой отсчёта, так сказать.

— Бро, да я тоже боюсь. Но кто-то рядом боится ещё больше, слышишь, как частит чьё-то сердце? Но ведь нужно что-то делать. То есть проходить этот грёбаный текст. Не могли же нас отправить на верную гибель. Хотя тестом могли счесть именно выживание. Так что наполовину мы его прошли, выжили. Рядом тоже кто-то дышащий, с сердцебиением. Значит, осталось всего ничего — исследовать эту тьму да выбраться.

— Нет, я даже представить себе не могу, как коснусь кого-то… лучше спросить: ты кто? — нашёл самый простой выход Славка.

Он вообще был мастером поиска самых простых решений проблем любой сложности.

Через секунды чужого участившегося дыхания послышался слабый прерывистый голос, словно бы неизвестному пришлось молчать год или больше, прежде чем он подал голос:

— П…п… ашка Ко…оркин.

— Во! Видал, Боря, как нужно действовать! — обрадовался Славка. — А что ты тут делаешь, Пашка Коркин? Тоже текст проходишь?

— Си… жу в з… забвении.

— И долго сидишь? — обеспокоился Славка.

—Н…не знаю.

— Во дела! Не знает он. Ну хоть скажи: день, два, три сидишь? — докопался до Пашки Славик.

— Ч… исло и год какие?

— Ну ты даёшь! — осмелел и разошёлся Славик. — Пятнадцатое августа две тысячи двадцатого года! А ты что, с прошлого Нового года здесь? Мама-то знает? И почему ничего не делаешь, чтобы выбраться?

Раздалось всхлипывание, которое перешло в рыдания, затем — в горестные вопли. Борька ощутил, как воздух приобрёл солоноватость, но далеко не морскую. А потом вообще стал влажным. «Как бы нас тут не затопило слезами этого ревуна», — подумал парень, но рта не раскрыл. У него пока что не было оснований для суждения. Пусть уж Славик постарается для начала.

Но, к счастью, плакавший заговорил:

— Со второго июля сижу…

— Ого! — изумился Славка.

— Тысяча девятьсот пятидесятого года… — наконец-то высказался плакса.

Друзья замерли.

— Да он шизанулся… — в самое ухо другу прошептал Славка.

— Или он призрак, — так же, еле слышно, пробормотал Боря.

Конечно, его друг, который глядел на мир по-своему: если вижу, то это существует; не вижу, стало быть, этого нет, — тут же сделал вывод о ненормальности плачущего. А вот Борька судил обо всём с разных сторон: и с научной, и со всякой другой. И он понял, что настал момент ему самому взяться за допрос. Он спросил:

— Паша Коркин, а ты расскажи, отчего горюешь.

И этот мутный по самое «не могу» мальчишка заговорил:

— Меня мамка отправила гулять с Маринкой. Она разоралась: хочу с уточкой в фонтане искупаться. Ну я с неё платьишко сдёрнул и в фонтан поставил. Воды-то в нём всего ничего было, мне повыше колена. Да и другая малышня купалась. Маринкину уточку какой-то мальчишка подальше отбросил. Она и давай реветь так, что у меня уши заложило. Я пошёл ветку поискать, чтобы игрушку к сестре подогнать. Нужно было прямо так лезть, в трико и сандалиях. А я не захотел: трикушки и сандалии новенькие. В общем, оглянуться не успел, а моя Маринка… сестрёнка маленькая… на дне лежит, лицом вниз.

Пашка ещё порыдал и продолжил:

— Я, как был в сандалиях, в фонтан залез, Маринку вытащил… А она синяя-синяя…

Вступил в разговор Славка, которого на курортах мира не раз инструктировали, как вести себя при несчастных случаях на воде:

— И что ты стал делать? Если утопленник синий, это значит, что он вдохнул воду. И нужно его положить на колено лицом вниз и как следует надавить на спину, чтобы вода вытекла.

Пашка прохныкал:

— Какая-то женщина стала ей в рот воздух вдувать и на грудку нажимать…

Гордый своей просвещённостью Славка возразил:

— Искусственное дыхание и массаж грудной клетки делают белым утопленникам. Ведь это значит, что вода у них только в носу или трахее. Очищают рот, нос от слизи и пытаются запустить сердце. А та женщина сделала всё неправильно!

Боря спросил:

— Паша, а дальше-то что было?

— Дети закричали, женщина закричала, бабки какие-то… Мне показалось, что всё кругом закричало: двор, дома, окна, деревья. Я уши зажал, чтобы ничего не слышать, только подумал: лучше бы этого фонтана здесь никогда не было… И этих противных голопузых детей, и взрослых людей, и меня тоже. Очнулся, когда мамка меня по голове стукнула и сказала: «Сгинь с моих глаз, чтобы я тебя не видела! Уью гада!» Я ещё подумал: «А как мне сгинуть-то?» И вроде эта тётка, которая сестрёнку откачивала, шепнула: «Забудь!» Вот я и очутился здесь в забвении…