Бог, Солнце и Художник

13. Про ад

Бог постучал еще раз, но ему снова никто не ответил.

— Художник? Ты дома?

Господь заглянул в дверь — оказывается, та была лишь прикрыта, — и на всякий случай кашлянул. Тишина.

— Ау!

Бабушка Художника укоризненно воззрилась на Бога с портрета над диваном, умудрившись вложить в один взгляд все возмущение нынешней молодежью, которая и минуты не даст отдохнуть пожилой даме. Бог стушевался, попятился и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Черт… Да что же это… Если и крестовидная не подойдет, сдаюсь! Ей-Богу, сдаюсь! — раздался голос откуда-то с небес.

Господь перегнулся через перила и задрал голову. На чердаке мелькнул зеленым пятном рукав Художниковой рубашки, что-то глухо стукнуло, и мир пополнился полудюжиной новых ругательств, в которых почему-то чаще всего фигурировало Солнце.

— Художник! Это ты?

Шум мгновенно прекратился. В лестничном пролете возникло лицо Художника средней степени перекошенности. Картину дополнял стремительно багровеющий палец и молоток.

— А-а, Господи! Ты-то мне и нужен. Поднимайся сюда!

На чердаке пахло старостью. Неверный свет, проникающий через единственное маленькое окошко с мутным стеклом, превращал сваленное в углу тряпье в диковинного спящего зверя с обрубленным хвостом. В углу, словно боясь упасть, притулился к стене полуразвалившийся сервант; на полу были в беспорядке разбросаны сгоревшие спички, пожелтевшие газеты и оберточная бумага — судя по запаху, от рыбы. Художник сидел на корточках перед неприметной дверцей в глубине чердака и, бормоча, орудовал двумя отвертками сразу.

— Позволь поинтересоваться, что это ты делаешь? — Бог перешагнул одинокий кирзовый сапог, лишившийся подошвы в тяжких жизненных испытаниях, и присел рядом с другом. Из-под дверцы тянуло свежестью и дымом.

— Как это — что? Будто сам не видишь! Замок взламываю.

— О, — глубокомысленно изрек Господь. — А зачем?

Художник надавил на отвертку сильнее, рукоять крякнула и осталась в ладони хозяина. Металлический стержень пару секунд повисел в замке, словно раздумывая, что делать дальше, а потом брякнулся на пол, возле пары столь же неудачливых предшественников.

Художник застонал и привалился к стене.

— Крыша! Понимаешь? За этой чертовой — извини — дверью выход на крышу! Там сидеть можно, на скате… — Взгляд Художника приобрел мечтательное выражение. — Рисовать Город с высоты… И там такая здоровская труба! Ты не представляешь.

Бог действительно не представлял, но счел за лучшее промолчать.

— Да я там раньше все лето проводил, можно сказать. А зимой какие-то кракозябры из домоуправления, — жест кулаком, видимо, предназначался тем самым мифическим существам, — повесили замок и заявили, что это, мол, противоречит правилам безопасности. Тьфу на них!

— Может быть, не стоит так расстраиваться? — осторожно заметил Господь. — Если выход на крышу закрыли, значит, это кому-нибудь...

— Так. — Художник решительно поднялся и сунул Богу одну из чудом выживших отверток. — Ты тут пока поразвинчивай замок, а я за чаем и обратно.

Через секунду вихрастая макушка Художника скрылась на лестнице. За это время Бог успел сделать ровно три вещи: открыть рот, подумать и закрыть его обратно. Затем Творец неуверенно пристроился возле порядком поцарапанного замка и пару раз потыкал отверткой в скважину. Механизм провернулся, и замок с лязгом обрушился на пол.

Бог в ужасе замер.

— Ну, крут, — восхищенно выдохнул Художник, замерший на верхней ступеньке с подносом в руках. — Да у Тебя талант прирожденного взломщика! Грех такому дарованию пропадать.

Бог покраснел.

— Спасибо. А нас точно не будут ругать?

Художник хмыкнул и, препоручив чай заботам друга, взялся за присохшую к косяку дверцу.

— Пусть сначала поймают. Э-эх!

От рывка дверь отскочила, ударилась о сервант и повисла на одной петле. В комнатушку ворвался свежий вечерний ветер, широкой ладонью подмел пол и закружил в пестром хороводе обрывки давно потерявших актуальность новостей. Глаза Художника вспыхнули.

Медленно, словно не веря своему счастью, он оседлал начинающийся в двух шагах остроконечный скат и пополз к упитанной трубе кирпичного цвета. Что ни говори, а труба была и впрямь выдающаяся.

Добравшись до нее, Художник развернулся и с энтузиазмом замахал рукой. Порыв ветра унес его слова, но Бог верно истолковал жест и пополз вперед, ежеминутно зажмуриваясь и мысленно прощаясь с миром.

— Вот так... Хорошо... Теперь перекидывай ногу и садись нормально. Ого! Ты что, и чай с собой тащил? — Художник забрал у Бога кружки и замолчал, предоставляя в одиночку знакомиться с панорамой. Он по собственному опыту знал, что такие моменты не нуждаются в комментариях.

Город горел.

Желтые, бордовые, коричневые крыши, толкущиеся под ногами, словно дети в остроконечных панамках, были охвачены живым солнечным пламенем. Золото-багряный диск Солнца величественно опускался за небоскребы бизнес-центра, делающие линию горизонта похожей на график отчетности неведомой канцелярии. Но и их преобразил закат. Все окна сияли, отражали сияние друг друга и вспыхивали еще ярче, в странной гармонии отвечая медленно угасающему небесному пожару.