Бог, Солнце и Художник

14. Про родителей

Художник заглянул на следующий разворот, торопливо перелистнул несколько страниц и наконец торжествующе ткнул пальцем в выцветшее квадратное фото.

— А здесь мне три!

— Правда? — вежливо удивился Бог.

На снимке молодая женщина со сложной прической, больше смахивающей на инженерный план Вавилонской башни, держала на руках шарик с двумя испуганными глазами и носом-пуговицей. В шарике смутно угадывался хозяин фотоальбома.

— Ну… — Художник смущенно потер подбородок. — Я с тех пор сильно изменился!

Бог скептически посмотрел на снимок. На друга. На снимок.

— Да, — подтвердил он. — Просто поразительно.

Художник открыл было рот, но его прервал трезвон телефона.

— Уж и посидеть спокойно не дадут, — пробурчал он, с неохотой покидая гнездо из одеял, устроенное тут же на диване. — И кому не спится?

Раздалось шарканье тапок, и Художник скрылся в прихожей.

— Але? А, привет, мам! Нет, еще не сплю. Я тут другу наши старые фотки показываю: ну, помнишь, ты тогда полароид купила, и мы осенью карт десять отщелкали. Ага… Что? Не, ты его не знаешь.

Далее разговор плавно свернул на тему урожайности помидоров в этом году, и Бог перестал прислушиваться.

Несколько минут он просидел, таская из тарелки на полу кусочки ананасов. Но, как и все хорошее, ананасы рано или поздно закончились, а вот беседа в прихожей эволюционировала до сортов картошки и, похоже, заканчиваться не собирались.

Бог подтянул к себе фотоальбом и перелистнул на несколько страниц назад — к тем снимкам, которые Художник охарактеризовал как «скучные», а также «компромат на компромате едет и компроматом погоняет».

Похоже, одному из снимков выпала нелегкая судьба: края его зашерстились от множества прикосновений, а само фото по центру пересекала рваная трещина, бережно подклеенная скотчем с обратной стороны. Маленький Художник, сосредоточенно вертящий в пальцах кубик-рубик, восседал на коленях худощавого мужчины со смешливыми — даже спустя двадцать бумажных лет — глазами. Веранда старого дома за их спинами вливалась в пышное поле, дальний край которого терялся в дымке. Пока мальчик, увлеченный игрушкой, показывал объективу лохматую макушку, мужчина смотрел куда-то за камеру. Похоже, вспышка поймала его в черно-белую вечность как раз в тот момент, когда он, улыбаясь, что-то собирался сказать невидимому фотографу.

— Я же просил. — Художник, укоризненно покачав головой, снова забрался на диван с ногами.

— Прости. — Увлекшись разглядыванием альбома, Бог совершенно пропустил окончание сельскохозяйственной дискуссии. — А почему вы больше не общаетесь?

Художник нахмурился.

— Он умер.

— Нет.

— Что значит «нет»?

Бог склонил голову к плечу и прищурился.

— Я же вижу, что он жив. Более того, у него своя художественная галерея в новой части Города. Работы много, но ему помогает твой брат…

— Не надо. Пожалуйста. — Художник поджал губы и захлопнул альбом. Над обложкой, украшенной кем-то из импрессионистов, поднялось облачко пыли. — Для меня он мертв. И давай закроем эту тему.

Бога, словно мутной волной, окатило эмоциями друга, сейчас похожего на взъерошенного воробья. Были в этой волне и гнев, и разочарование, и обида, и еще что-то неясное, вроде застарелой тоски по лицу, которое не можешь вспомнить — только изредка видишь во сне и запотевшем зеркале.

— Послушай. — Бог говорил очень медленно, понимая, что заходит в запретную область. — Не нужно его винить. Просто... так сложилось. Тогда нельзя было иначе. Если бы он не ушел, твоя мама…

— А вот про маму не надо, ага? — Художник одним ударом ладони вбил альбом в пустую ячейку между медицинской энциклопедией и сказками Биссета. — Не обижайся, конечно, но Ты ничего об этом не знаешь. У Тебя-то, поди, не было таких проблем…

— Почему же? Были.

Кажется, Художник растерялся.

— И как же?..

— Никак. — Бог пожал плечами. — Есть ошибки, которые поздно исправлять.

— Мама говорит, что никогда не слишком поздно, если ты жив.

Господь покачал головой.

— Твоя мама мудрая женщина, но и она может ошибаться.

— Может, — неожиданно легко согласился Художник. — И Ты — тоже.

Вопросительный Божий взгляд пришлось переадресовать спине Художника: тот неспешно удалялся на кухню. Упирающиеся в потолок книжные полки, доисторический радиоприемник и темные портреты на стенах предпочли сделать вид, что не слышали растерянного:

— Разве я могу ошибаться?..

***

— Слиха.[1] — Высокий мужчина в черном костюме, черной шляпе и белой рубашке еле разминулся с Богом на узкой улочке, окаймленной рядом каменных арок.

Творец пропустил его, слегка склонив голову в поклоне.

— Тода роба![2]

Служитель свернул за угол и затерялся в шумной разноголосой толпе. Бог помедлил, прежде чем выйти за ним на площадь, отделявшую древнюю часть города от застроек последних лет.