Бог, Солнце и Художник

26. Про тишину

Бог проснулся оттого, что подушка была мокрой.

Несколько минут он лежал неподвижно, глядя на гаснущие вокруг голубые звезды, а потом резко откинул одеяло и по щиколотку спустил ноги в туман, похожий на прохладный хвост огромной белой кошки. Туман щекотал пальцы, на манер вьюнка взбирался по голеням и тут же таял под мерными вздохами ветра.

Уходя вдаль неровными полями света, он постепенно закрывал сонно мигающие светофоры, разномастные квадраты крыш и стрелы парковых дорожек, натянувшие тень до подбородка: нет-нет, какие посетители в такой час, еще минутку, имеем полное право...

Солнце не торопилось возвращаться с той стороны. Повсюду, насколько хватало глаз, небо перетекало из глубокого синего в неуверенный голубой; сиреневые лоскутки то и дело вспыхивали алой изнанкой, а та неспешно сцеживала свое сияние в пока еще тонкую, но уже горящую предчувствием жаркого дня золотую нить на горизонте. Туман ткнулся в эту нить любопытным носом, обжегся, потерял пару завитков на лбу и юркнул Богу под кровать.

Бог нашарил тапочки, закутался в плед и вошел в слегка подрагивающий воздух, который бывает только высоко в небе перед рассветом — или еще у изголовья человека, чей сон особенно долог.

Небрежными мазками легли через утренний холст розоватые перья. Бог улыбнулся, снял с комода старинную кофемолку с бронзовой ручкой и опустился в кресло-качалку. Первая горсть крупных гладких зерен сухо ударилась о днище.

— Господин Бог? — Из-за тучки, высоко поднимая босые пятки, появилась Хоктенок. Секретарь на ходу терла глаза кулаком. Подол ночнушки оставлял узкую борозду в тумане.

— Ты что не спишь? — Ручка кофемолки с усилием провернулась раз, другой, третий.

— Все думаю над вашей вчерашней загадкой. Ну, что такое хлопок одной ладонью. — Секретарь уселась на пол у кресла, положила голову Богу на колени и осторожно провела пальцем по растущей горке смолотого кофе. На коже осталась блестящая шоколадная пыльца. — А вам почему не спится?

Бог сделал вид, что не расслышал вопроса, и принялся мурлыкать под нос какую-то песенку. Поскрипывание кофемолки подхватило ее на втором куплете, стало бодрее, ритмичнее — и вот уже треснутое блюдце наполовину заполнилось терпко пахнущим порошком.

Хокть с сомнением покосилась на начальство.

— Вы же не пьете кофе?

— И тебе не советую. — Бог поднялся с кресла и посмотрел на блюдце так, словно не знал, что с ним делать. — Запомни, люди пока не изобрели ничего лучше зеленого листового чая.

— А зачем тогда?..

Вопрос Секретаря повис в воздухе вместе с мириадами глянцево сверкнувших песчинок. Просачиваясь сквозь поры тумана, они мягко падали на Город, замедляясь по мере того, как перевернутое Богом блюдце оставалось все дальше.

И в этот момент пришло Солнце. Золотая нить горизонта, все это время набухавшая горячим сиянием, наконец разорвалась, и через нее, как трещину в стене, в мир хлынули потоки живого света. Они смяли туман, отбросили его в сторону, словно ребенок — ненужное летом одеяло, и щедро омыли пронизанное птичьими трелями небо.

Бог поставил блюдце на столик и, отчего-то ссутулившись, зашаркал к двери.

— Пожалуй, вздремну немного. Все равно Солнце будет здесь только через час.

Хоктенок растерянно смотрела на преобразившийся мир.

— Господин Бог... Кажется, я разгадала вашу загадку.

Тот заинтересованно обернулся.

— Да? И каков же ответ?

Хоктенок закусила нижнюю губу и, чуть заметно улыбаясь, исподлобья взглянула на начальство.

Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать.

— Молодец, — кивнул Господь. — Когда закончишь, не забудь вымыть блюдце.

И Божья спина скрылась за облаком.

Пару минут Хоктенок задумчиво смотрела на приближающееся Солнце. А потом с величайшими предосторожностями взяла кофемолку обеими ладошками и опустилась в еще теплое кресло-качалку.