Богатые мерзавцы. Фиктивный брак

Глава 8

Не дышу. Боюсь.

И даже не моргаю.

Платон и не думает меня отпускать.

Его руки на моей талии почему-то горят огнём. Обжигают кожу, несмотря на холод воды. Но, приятно, ненавязчиво. Это, скорее мягкое тепло от которого кровь превращается в терпкий глинтвейн. Греет и пьянит.

Взгляд Торриатти становится серьёзным и засоловелым. Как будто он уже изрядно пьян.

Смотрит теперь на мои губы. Долго так.

А я как загипнотизированная. Его взгляд это туман - обволакивает, сбивает с толку, пугает. И даже по цвету глаз - буря. Предгрозовое небо.

Шлёп!

Криво усмехается, когда сзади нас кто-то глухо входит в воду.

- Платончик, а ты чего к нам не поднимаешься, у-у? - мурчит одна из его пигалиц, мигом оказавшись рядом с нами.

- Дела делаю, видишь же! - наконец, отпускает меня и отплывает к противоположному бортику. К большой коробке и лежащей около неё чёрной куче каких-то верёвок.

- Я вижу. - В голосе подружки Торриатти намёк, что со стороны его “дела” смотрелись как что-то другое. Более интимного характера. Но, открытых упрёков она ему не выдвигает. - Подожди, я к тебе…

Идёт к нему. Как-то странно выглядит прогулка по грудь в воде, да ещё с такими длиннющими ногтями, растопыренными веером. Она их как будто намочить боится - держит над водой.

Они у неё что из крахмала?

Наблюдаю за парочкой. Типичные Барби и Кен.

А отношения у них странные. Наверное странные.

Ведь я, со своим нулевым опытом мало что смыслю.

Но, несложно представить, что будь Торриатти моим парнем…

Ой!

То есть, будь у меня парень, я бы наверное реагировала более истерично, застань я его в обнимку с другой.

А эта курочка просто подходит до упора и в собственнической манере чмокает Платона в спину.

- Я соскучилась, зай! - капризно выпячивает и без того перекаченные губы.

Господи, они же сейчас у неё треснут от натуги!

- Я же просил, без этой твоей “зоофилии”! Что опять за “зай”? - оскорбляется, как свергнутая Королева.

А мне смешно так, что губы кусаю. Иначе не сдержусь.

У неё мозг, похоже, с семечку. Если бы эта парочка была бы двойней, стало бы понятно, что полагающийся ей мозг на стадии эмбриона превратился в самолюбие и перетёк к Торриатти.

Нет. Хватит фантазировать. Глупостями занимаюсь.

- Водное поло нужно растянуть. Даньке сюрприз готовлю. Помогла бы лучше. - Злится Платон.

- Ой, сейчас-сейчас, - а эта к его услугам, только свистни.

- Можешь быть свободна, малясина! Мы тут без тебя справимся. - Бурчит в мою сторону, даже не обернувшись.

- Подожди-подожди, а это случайно не… - зато поворачивается эта, и растягивает губы в хитрой улыбке. Хотя “растягивает” это громко сказано. Теперь я отчётливей вижу, что в этих варениках геля куда больше чем в моём флакончике для душа. Растянуть их просто невозможно. Иначе треснут и бассейн точно через край перельётся.

- Это новая девушка Дани, да?

- Я тебя умоляю! - Щурится, недовольный тем, что вынужден объяснять. - Это всего лишь новенькая горничная!

- Горничная. Малясина. - Заметно веселеет, когда выяснилось в какой я тут роли.

Наверное, приревновала, а теперь отлегло от души. С горничными-то стрёмно иметь дела.

Хотя, по рассказам Светы, Торриатти этим не гнушаются.

- Интересная у тебя фамилия! - кричит в спину, когда я, неуклюже цепляясь за поручни, вылезаю наружу.

- Это не фамилия.

- Нет? А что тогда? - лицо светится от поддельного дружелюбия.

- Долгая история. Платон её лучше расскажет.

Цепляю с шезлонга свою униформу и иду обратно в комнату.

- Приди, помоги, нырни. Купальник-не купальник… Достал, блин! - стягиваю с себя мокрый эластан и кидаю на уголок ванной. Некогда даже отжать. Маргарита просила прибрать две гостевые спальни к обеду, а время уже почти одиннадцать.

Быстро промакиваю тело полотенцем и, откинув его, возвращаюсь в комнату. Роюсь в сумке, отыскивая комплект чистого нижнего белья.

- Малясь, там ты всё равно нужна! Дина нырять не может, у неё макияж расплывётся, а там закрепить надо...

- Плат-о-о-о-о-н!!! Кто разрешил тебе входить?!!

Мой визг однозначно режет уши не только всех постояльцев виллы Торриатти, но и соседних тоже.

Вот только поздно истерить.

Торриатти уже увидел то, что ему не следовало.

Каждый изгиб, каждую клеточку моего тела.