Боль мне к лицу

Глава 17.2

В мебельном я потихоньку прихожу в себя. По дороге сюда мы молчим, да и здесь мне не хватает Вани. Он рядом, но только физически, и я понимаю, что мысленно Доронин далеко отсюда, — далеко от меня. На лице его застывает суровое выражение, поэтому выбор я делаю, исходя из собственного вкуса.

– Как тебе этот? — мы останавливаемся напротив серого прямого дивана, пройдя два этажа.

– Отлично, берем, — он даже не смотрит на цвет, не интересуется ценой. Пока продавец оформляет договор и пересчитывает деньги, я отхожу к тумбе с зеркалом, вглядываясь в собственное лицо.

Если вчера мне казалось, что я начинаю жить, то сегодня я доживаю. Провожу рукой по резной, узорчатой раме зеркала и ощущаю, как внезапно плывет мир вокруг.

Вместо крика изо рта вырывается тихий хрип; я пытаюсь удержать равновесие и хватаюсь за тумбу, опрокидывая ее на себя. Ноги подгибаются, и я лечу вниз, увлекая за собой мебель.

«Скоро, скоро, совсем скоро — он выйдет на охоту, жертва уже выбрана! Близко!»

Четвертый голос, неожиданно возникающий с громкого крика, заглушается звоном бьющегося стекла; зеркальная поверхность покрывается трещинами, дождем проливаясь на мое лицо.

Иван с продавцом помогают мне выбраться; я не могу пошевелить руками, ощущая странное равнодушие, и только вопли трех шептунов, обсуждающих заявление четвертого, дают ощущение жизни.

– Анька! — Доронин аккуратно стряхивает с одежды острые осколки, царапая руки. – В глаза не попало? Не открывай рта!

Я молча качаю головой, и от малейшего движения с меня, точно со Снежной Королевы, летят серебристые льдинки зеркала.

Мужчина, поначалу пытающийся обвинить нас в порче его имущества, вдруг осекается и пытается сменить тактику. Он тянется, чтобы убрать осколки с плеч, но я отшатываюсь, избегая его прикосновений. Ваня замечает мой жест и коротко бросает:

– Руки! С тобой я потом еще разберусь.

Мы добираемся до туалета для покупателей. Я осторожно наклоняюсь над раковиной, умываясь прохладной водой с запахом хлорки и ржавчины. Лицо щиплет от мелких ран.

– Иди сюда, — Ваня затаскивает меня в просторную кабинку, закрывая за нами дверь. – Раздевайся, — видя, как вытягивается мое лицо, он усмехается, — я, конечно, хочу тебя, но здесь не лучшее место для секса.

Я по-прежнему стою, не двигаясь, и тогда полицейский начинает действовать сам. Стаскивает через голову блузку, стряхивая ее, и перекидывает через дверцу. Расстегивает бюстгальтер, проводит ладонями по плечам, груди, убеждаясь, что на теле не осталось острых осколков.

– Теперь одевайся, — я послушно выполняю команду.

– Джинсы снимать не буду, — предупреждаю, оглядывая себя. — Ваня, нам надо поговорить.

– Прямо сейчас или потерпим до машины?

– Скоро будет новая жертва.

Ваня застывает, а после впечатывает кулак в стенку кабинки.

– Что-нибудь еще?

– Только это.

Я дословно повторяю фразу, произнесенную четвертым голосом.

– Аня, мало, мало этого, чтобы я хоть что-то мог сделать!

– Я знаю, — но пока ничего другого не могу.

Настроение пропадает у нас обоих. Мы заезжаем по дороге перекусить; Ваня молчит, но косится на телефон.

– Хочешь на работу?

– Не хочу. Но, наверное, заезду, только тебя домой закину.

– А можно с тобой?

Он смотрит на часы и соглашается.

– Ты виделась с Леной?

Я киваю, без подробностей пересказывая нашу встречу, упуская моменты, связанные с ним.

– Подожди, подожди, — перебивает он. — То есть ты получила посылку и не рассказала мне о ней?

Я прячу глаза, кивая головой, в ожидании его гневных окриков, но он молчит. Я не решаюсь посмотреть на него; мы останавливаемся на светофоре на красный свет.

– Аня.

«Он злится на меня. Злится, и правильно делает. Я должна была сразу сообщить ему о бабочках, а не бояться и не подозревать ни в чем. В конце концов, он единственный, кто действительно думает и заботится обо мне; кто может снять диагноз и дать шанс на новую жизнь».

– Аня!

Я вжимаюсь в сиденье, жалея, что не могу, подобно хамелеону, слиться с кожаной обивкой.

Доронин касается моего подбородка, поворачивая голову к себе. Мягко, без нажима.

– Ты мне не доверяешь?

Я тут же начинаю доказывать обратное, забывая, что только что боялась его ярости. Усталые глаза Ивана полны печали: в его зрачках отражается сумасшедшая предательница — именно так я ощущаю себя в этот момент.

– Ваня, я испугалась, прости меня, пожалуйста! Я так этих бабочек боюсь, они же мерзкие, как червяки, а тут целая коробка, — вылетели, вокруг меня крыльями хлопают, лица касаются. Так страшно было, а когда внутрь заглянула… там еще одна осталась, мертвая, и на твои глаза похожая, понимаешь?

Я торопливо объясняюсь, путая слова во фразах и перескакивая с мысли на мысль, надеясь заболтать его, отвлечь от идеи, что не верю ему, — но выходит только хуже:

– А потом эту бабочку синюю я у тебя нашла в бардачке, и испугалась…

– Меня?

Я замираю, закрывая рот ладонью, будто мечтая затолкать сказанное обратно.

– Я не боюсь тебя, — выдаю наконец, — я боюсь за тебя. Мне все равно, кто ты, Ваня.

– Вот уж спасибо, — так горько усмехается он, точно я предаю его в очередной раз.

– Ваня, Ванечка, — я тяну к нему руку, но одергиваю себя. Кажется, что он разом стал недоступным, отгородился от меня, закрылся трехметровым забором.

Сердце часто-часто бьется в грудную клетку, а я отчаянно жалею, что мы завели этот разговор, но еще больше — что не сказала ему о бабочках сразу, что позволила прорасти сомнениям. Корю себя, на чем стоит свет, пряча дрожащие пальцы между коленей.