Боль мне к лицу

Глава 20.3

Через тринадцать минут Толик возвращается, усаживаясь на водительское место.

Крутит зубочистку во рту, барабанит по рулю. Я искоса наблюдаю за ним, сжимая губы.

«Спроси его»

«Ты же не успокоишься»

«Мы поймем, если наврет»

Слушаю голоса и соглашаюсь с ними.

– Иван скоро приедет? — начинаю издали, словно готовлюсь к прыжку. Кажется, теперь я охотник, а жертва сидит рядом, еще не подозревая о моих планах.

– Уже должен, — Толик бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, не меняя позы. Он все еще волнуется, и я пытаюсь понять причину. Точнее, какая из них заставляет нервничать его сильнее.

– Как ты потерял меня тогда, у погоста?

Полицейский застывает на короткое мгновение, теряется. Рука замирает вначале движения. Куда он тянул ее?

«Спроси, что у него с головой», — четвертый шептун появляется неожиданно, и в первую секунду я теряюсь, слыша его интонации. Точнее, ее.

Ведь все, что связано с ее появлением, так или иначе, относится к маньяку.

Мне снова кажется, что он рядом, что чужой, цепкий взгляд рыскает по моему телу, застывая на затылке. Передергиваю плечами, скидывая напряжение.

– Ты свернула в подворотню и как сквозь землю провалилась.

Он не смотрит на меня. Хваленный оперативник Ивана избегает зрительного контакта — такой ли уж Толик профи?

– Толя, — зову очень тихо, почти ласково, — что с твоей головой?

Полицейский медленно поворачивается. Бесстрастная маска, — взял себя в руки, но я вижу, что лицо бледнее шеи в вороте голубой рубашки.

– В смысле? — он переспрашивает, хмурясь, но я не верю чужому спектаклю. Неубедительно.

Голоса не врут.

В отличие от людей.

– Голова. Кладбище. Я уже знаю, — пытаюсь сделать вид, что мне известно куда больше, чем на деле, и попадаю в цель.

– Я…

Темная тень появляется за спиной Толика, не давая ему закончить фразу. Мы одновременно вздрагиваем от неожиданности, когда Иван резко распахивает дверцу и садится назад.

– Мне тоже расскажи, — в голосе сталь и власть. Я вытираю влажные ладони о колени, с испугом наблюдая за Дорониным.

Он кажется огромным по сравнению с пространством автомобиля, заполняющим все вокруг. Даже дышать становится тяжелее — настолько Иван сейчас велик в своем негодовании.

Суровые складки прорезают лицо прямыми линиями, во взгляде читается еле сдерживаемый гнев.

– Или ты, — он поворачивается ко мне, и я возвращаюсь в прежнее положение, отворачиваясь от него. Смотрю перед собой, отвечая:

– Это не мое дело. Своих сотрудников допрашивай без меня.

– Толик…

– Он ударил меня по голове, — перебивает начальника полицейский. Выпаливает, не переводя дыхания, чтобы признаться быстрее, — и я потерял сознание. Ненадолго, минут на десять, но Аню уже не нашел. После этого сразу позвонил тебе, Иван.

– Ах**но, — не выдерживает Доронин. – Б***ть, ты о чем вообще думал? — он орет, выпуская пар, и мне кажется, что Ваня сейчас схватит Толика и выбьет из него дух, расшибет голову о приборную панель. — Ты с работы вылететь хочешь? А ну, вылезай, — и мужчина выходит из машины, со всей дури хлопая дверью. Толик следует за ним нехотя, отходя на три-четыре шага в сторону от автомобиля. Я все равно слышу их разговор, хотя Иван уже пытается сдержаться, не переходя на повышенные тона, но ему это почти не удается.

Я сползаю еще ниже по сиденью, вслушиваясь и всматриваясь, пытаясь разглядеть что-то еще за их беседой.

Не слова, — эмоции, ощущения.

Мне безумно жаль в этот момент Толика. Он вдруг становится меньше ростом, сутулясь, но смотрит прямо. Признает вину, готовясь понести заслуженное наказание, но приговор Ивана оказывается куда жестче, чем ожидает полицейский.

– Ты отстранен, — чеканит Доронин, стреляя словами. Они летят прямо в Толика, растекаясь кровавыми ранами по светлой одежде.

Лицо полицейского окончательно теряет краску, становясь смертельно бледным.

Мое сердце сжимается в сочувствии, и я отворачиваюсь. Слишком интимны обнаженные эмоции провинившегося Толи.

– Иван Владимирович, — он все еще пытается найти слова в свое оправдание, но все мы понимаем: бесполезно.

– Я все сказал, — отрезает Иван. — На выход.

Последняя фраза адресовывается уже мне.

Я послушно выхожу из машины, следуя за Дорониным. Он идет, не оборачиваясь, не дожидаясь, пока я поравняюсь с ним.

Чувствую себя еще более виноватой — и перед Ваней, и перед Толей, избегая взглядом последнего.

– Аня, - окликает вдруг он меня, а я сбиваюсь с шага от неожиданности. — Книга.

Энциклопедия о бабочках, забытая в машине Толи, заставляет меня вернуться назад. Он стоит, держа пакет в вытянутой руке. Касаюсь прохладной глади целлофана, но мужчина не спешит разжимать пальцев, ища встречи со мной глазами.

Я вижу в них боль.

Отчаянье.

Ненависть?

– Прости, — шепчу так тихо, что сама почти не слышу себя. Смаргиваю наворачивающиеся слезы.

Голоса перешептываются втроем, жалея Толю, но четвертый снова молчит.

– Прости, — голос ломается, и книга выпадает из ослабевших пальцев, когда Толя отпускает ее и отступает назад, словно не желая слушать меня.

Я опускаюсь, чтобы поднять ее, незаметно вытирая тыльной стороной ладони две мокрые дорожки с лица.

Толик уезжает, грубо трогаясь с места, и пару мелких камней из-под колес его авто летят в мою сторону, падая крошками на многострадальный пакет.