Боль мне к лицу

Глава 21.1

Иван разговаривает с отцом, забрав у меня мобильный.

Слышу его как сквозь вату: голос Доронина доносится издалека, с трудом пробивается в сознание, но я все равно не понимаю ни слова.

Перед глазами возникает мамино лицо, — не с прошлой встречи, а такой, какой она живет в моих воспоминаниях — с темным каре волос, всегда подведенными глазами, маленькими гвоздиками сережек в ушах. Глядя на них, я всегда мечтала о похожих, и когда в пять лет мне прокололи уши, мама подарила мне серьги — золотого цвета, с малиновыми камнями. Они до сих пор хранятся в коробке с моими вещами.

Мне страшно думать о том, что с мамой. Как бы я не была обижена на нее, потерять родного человека, едва снова найдя общий язык… одна мысль о ее смерти невыносима. Я пытаюсь думать о хорошем, но не знаю, за что зацепиться.

Иван трясет меня за плечо:

– Аня, слышишь, нет?

Я поворачиваюсь, концентрируясь на его губах, пытаясь понять, что он говорит мне.

– Аня!

Наша машина останавливается, Иван проводит ладонью по моему лицу, и я вздрагиваю, вспоминая, как совсем недавно меня так же касался чужой человек. Тихий неживой голос снова шепчет о глупой бабочке, у которой сейчас трепещет сердце.

Глаза Доронина темнеют, он тянется ко мне и осторожно целует. Я греюсь в его тепле, оживая, подаваясь навстречу. Держусь, как за спасательный плот, снова ощущая твердь под ногами.

– Все будет нормально, — обнадеживает Иван, только он не бог и не всемогущ. Его обещания лишь для утешения, хотя сейчас довольно и их.

– Поехали, — я отрываюсь от него с трудом, но терять время — страшно. Лишь бы успеть, лишь бы все обошлось...

Через тринадцать минут я переступаю больничный порог, ежась. Стены, выкрашенные светло-зеленой краской, то сужаются, то расширяются, пульсируя. Мы подходим к небольшому окошку, — сначала Иван, за ним я, не понимая, как действовать дальше.

Если бы я приехала без него, то не решилась бы войти, преодолеть самостоятельно двери, отделяющие меня от людей в белых халатах. Я незаметно беру Ивана за руку, и он крепко сжимает мои пальцы, вселяя уверенность.

– Посещения уже прекращены. Она в реанимации. Дождитесь, когда переведут в палату, — сообщает девушка в медицинском колпаке, не отрываясь от монитора.

Я вижу только верхнюю часть ее лица, со светлыми редкими бровями, белесыми ресницами с почти выгоревшими кончиками.

– А когда ее переведут?

Во рту сухо. Хочется пить, но воды поблизости нет.

– Не знаю, женщина, — устало отвечает медсестра, скользя по мне быстрым взглядом.

Иван достает удостоверение, просовывая руку в окошко. Я жмурюсь, считая медленно до десяти.

Раз… Мама в реанимации...

Два... Интересно, папа рядом с ней?..

Три... Надеюсь, ее скоро переведут...

Четыре… Может, все не так плохо?..

Пять…

– Надевай бахилы, — полицейский протягивает мне два синих полиэтиленовых комочка, прерывая счет.

– Пускают? — вопрос бессмысленный, и я торопливо натягиваю на ноги шуршащие пакеты, следуя за Иваном. Он шагает уверенно, будто все ему тут знакомо. Когда мимо провозят женщину лет шестидесяти на каталке, провожающую окружающих пустым, мутным взглядом, я спешно отвожу глаза.

Идем длинными коридорами, и никто не интересуется, что мы тут делаем. Вижу большие часы, показывающие без десяти девять — бесконечный, полный странных событий день, конца которому не видно.

– Аня? — я поворачиваю голову на звук и вижу отца. В белом мятом халате, шатающийся, он не решается шагнуть ко мне, — так же, как и я.

Иван толкает меня в спину, заставляя двигаться вперед.

– Не сейчас, — тихо говорит на ухо.

Действительно, не время думать о прошлом.

– Где она?

– В интенсивной терапии, — я подхожу к папе, ощущая неловкость. Он прячет руки в карманы, — мы оба не знаем, как себя вести. — Идете?

Папа с любопытством посматривает на Ивана, не решаясь задавать вопросы. Я не представляю Доронина, и он понимающе кивает, оставаясь в коридоре, за пределами отделения интенсивной терапии:

– Я приеду за тобой позже. Позвони, как освободишься.

Отец проводит до палаты, в которой находится мама. Толкает дверь, заходя первым, я, чуть помедлив — следом.