Боль мне к лицу

Глава 21.2

… Она кажется такой маленькой, — закрытые глаза, в обрамлении двух темных синяков, смотрятся темными провалами на черепе. От левой руки тянутся провода, присоединенные к пикающему аппарату над головой. Правая — в гипсе.

Когда я тихо прикрываю за собой дверь, мама распахивает глаза, пытаясь сфокусироваться сначала на папе, а потом — на мне.

– Ты… пришла, -ю—  вижу, как больно даются ей слова. Частота пульса, высвечивающаяся на табло, взлетает до цифры «131».

– Все хорошо, — я подхожу ближе, касаясь ее плеча и присаживаясь на корточки возле кровати. — Ты помнишь, что произошло?

Возможно, сейчас еще рано задавать такие вопросы.

Возможно, их вовсе не стоит произносить вслух, но мне важно знать: не связано ли это как-то с расследованием Ивана.

Не я ли косвенно причастна к тому, что она лежит сейчас, беспомощная, в палате интенсивной терапии, рядом с отцом, который постарел, кажется, еще лет на десять?

Мне важно.

– Не очень… Шла с сумками из магазина… Вдруг — резкий удар по голове… А дальше… дальше…

Пульс становится еще выше, и я уже жалею, что подняла эту тему, видя, как по маминому лицу скатываются слезы.

– Все, все, успокойся, мама, — я глажу ее по здоровой руке, вытираю осторожно влажные дорожки, боясь причинить боль.

– Я вышел встречать ее, — подхватывает разговор папа, — увидел, как мама арку прошла. Пока спустился, думал, что Наина дошла уже до подъезда, а ее нет. Пошел навстречу… А на меня парень бежит, я уже сейчас, задним умом, думаю, что он-то и напал. Высокий такой, здоровый, натянул капюшон, аж лица не видно… За угол свернул — смотрю, лежит кто-то, вокруг головы кровь. Я ведь даже не понял, что это мама твоя, поначалу…

Папа останавливается, и я понимаю, что вот-вот, — и он сам заплачет вслед за женой.

Ком подступает к горлу, и мне хочется рыдать вместе с ними, обняв обоих за плечи, позволить себе быть слабой, переложить проблемы на плечи других людей. Но кто-то сейчас должен стать сильнее, и, кажется, наступает моя очередь.

«Какие они беспомощные, — с ужасом понимаю я. — Уже старики, пенсионеры. Может, им обоим осталось не так много жить. Ведь сегодня мамы могло бы не стать…»

Мне становится страшно: от того, что так быстро летит жизнь; от того, как бездарно мы ее тратим, не думая о главном. Сколько лет потеряно по глупости, — а смогу ли я наверстать все недосказанное, почувствовать недополученную любовь?

Шептуны рыдают во мне вместе с отцом и мамой, но я держусь. Так надо.

– Ладно, девушка какая-то помогла, «скорую» вызвала. Я ведь вообще не соображал, что делать — как упал на колени возле Наины, так и сидел сиднем, старый дурак.

Папа успокаивается, берет себя в руки.

Почти незаметно вытирает уголки глаз и продолжает рассказывать, как приехала «скорая», как их везли в больницу. Мама перебивает, хотя ей и тяжело говорить, рассказывая про операцию — падая, сломала кисть руки. Ударилась затылком — вот поэтому огромные синяки, сотрясение.

Мы сидим еще час, пока мама не утомляется настолько, что засыпает посреди фразы. Пару раз заглядывает медсестра, недовольно посматривая на нас с отцом, и я понимаю, что пора идти.

– Папа, а тебе здесь как разрешили? — уже собираясь уходить, уточняю у отца.

– Анестезиолог тут — сосед наш бывший. Договорились…

Я отправляю смс Ивану, и после короткого, неловкого прощания с папой, выхожу через приемный покой на улицу.

Дождь снова льет, размывая пятнами свет от уличных фонарей. Я вглядываюсь в темноту, сквозь мигающие огнями машины «скорой помощи», заезжающие одна за другой на территорию больницы. В каждой — кому-то плохо, больно.

Порывистый ветер, холодный не по сезону, пробирает до костей. Я тру ладони друг об друга, пытаясь согреть руки, но не захожу обратно, с периодичностью в пару минут доставая телефон и ожидая ответа от Ивана.

К крыльцу бежит высокая фигура, прикрывающая голову зонтом. Я отхожу, чтобы пропустить человека, но он внезапно останавливается рядом, демонстрируя улыбку:

– Привет, мы за тобой, — и делает шаг навстречу.