Боль мне к лицу

Глава 23.3

Поминок избежать не удается. Чувствую себя чужой среди родственников, но остаюсь в кафе только потому, что об этом просит мама Лили. С опаской смотрю на нее, но больше не вижу во взгляде Солнце.

По правую руку, словно сторожевой пес, сидит Петр.

– Мне кажется, тебе тут не рады.

– Тебя забыл спросить, — мы скрещиваемся взглядами, и каждый из нас не желает проигрывать. Доронин выжигает меня глазами. Сжимаю зубы, когда он приближается и произносит, — если девушка смотрит на тебя больше шести секунд, то она хочет либо убить, либо отдаться.

– В твоем возрасте пора прекратить верить статусам в социальных сетях.

На его лице появляется усмешка, но Петр тут же прячет ее, вспоминая, где мы находимся.

Я ощущаю маету, наблюдая за остальными людьми. Похороны, поминки — все это так близко к вере, которой во мне нет. Я впервые оказываюсь за поминальным столом и теперь мечтаю выбраться отсюда быстрее.

Нахожу маму Солнце, запоминая по разговорам, как ее зовут, и вежливо прощаюсь:

– Вы меня простите, Татьяна Викторовна, но мне нужно идти.

– Подожди, — женщина отводит меня в сторону, — она так с тобой встретиться мечтала, как вышла. Только о тебе и рассказывала. Говорила, что ты защищала ее там. Правда?

– Правда, — киваю я, думая, что так до конца и не смогла защитить прозрачную девочку. — Вы не знаете, о чем она хотела поговорить?

– Нет, — качает головой мама.

Мы уходим с Петром вместе. Я стреляю у него сигарету, поняв, что отделаться от него удастся лишь тогда, когда он захочет этого сам.

– Ну и долго ты будешь мне в затылок пыхтеть? — мы сидим на лавке, наблюдая за прохожими. Я позволяю себе ни о чем не думать, набирая полные легкие дыма и выпуская его через нос.

– Мне просто интересно, что в тебе нашел Иван.

Я вскидываю голову:

– Ну и что? Выяснил? Провел сравнительный анализ с Яной?

– Провел, — не отрицает Доронин. — Ты проигрываешь по всем фронтам.

– Не ново, — хмыкаю я. — Особенно в плане фантазий. Мне бы ума не хватило отослать любовнице похоронный венок.

– О чем ты? – я рассказываю адвокату о сюрпризе, устроенным женой его брата, а он в ответ хохочет.

– Это вполне в Янкином духе. Она очень мнительная и ревнивая.

– У вас с ней что-нибудь было?

Простой вопрос тут же лишает Петра хорошего настроения. Он смотрит на меня тяжелым, ментовским взглядом, но сегодняшний день позволяет привыкнуть к его манере поведения.

– Я бы мог ответить, что тебя это не касается. Но не буду давать повод трактовать мои слова в угоду собственной выгоды. Нет, между мной и Яной ничего не было. Она верная жена. В отличие от моего братца.

– Но ты к Яне неравнодушен.

– Не твоего ума дела. Ты влезла в чужую семью, непонятно на что надеясь, и сейчас еще пытаешься накопать грязного белья?

– Мне это не нужно. Я люблю Ивана, даже если тебя коробят мои слова. И я вижу, что тебе нравится его жена, даже слишком. Удивительно, как Ваня терпел твое обожание, направленное на нее, и не дал по морде.

– Да что ты знаешь? Для тебя она априори плохая, а ты — агнец божий. Отличная позиция для любовницы — «это не я влезла, это жена была хреновая», — Петр горячится, произнося последнюю фразу на женский манер и изображая пальцами кавычки. — Она прекрасный человек, и единственной ее ошибкой было выйти замуж за моего брата.

Он поднимается, оставляя меня одну, и уходит, не обернувшись.

Оказывается, от него просто избавиться, достаточно надавить на больную мозоль.

Докурив, достаю мобильный и набираю мамин номер, решаясь узнать, как у нее дела. Бодрый голос звучит оптимистично, но все еще вводит в ступор тот факт, что я могу вот так просто поговорить с ней.

Я не рассказываю ей о том, где была, однако понимаю, как важно услышать близкого человека после всего, что происходит. Когда на душе становится легче, я прощаюсь, дав обещание зайти в больницу, чтобы повидаться с ней и отцом. Еще одно испытание.

Возвращаться в дом к Ивану не хочется. Я покупаю мороженое и ем его на лавочке, наблюдая за воробьями, купающимися в пыли. Солнце светит в глаза, заставляя щуриться, прогревая до каждой косточки, и я думаю о Лиле, получившей такое же яркое, теплое прозвище и о том, что так и не отнесла до сих пор посылку Иволге. Впрочем, это-то как раз самое простое. Отряхнувшись, решительно иду в магазин, набирая ей всего самого лучшего. Отсюда не так далеко до больницы, но я не рассчитываю сил и потому снова вызываю такси. Конечно, если так шиковать, запасы мои быстро кончатся, но планы у меня — наполеоновские. Снимут диагноз — устроюсь на работу, может, и подвернется удачная должность, где будет мало людей и неплохой доход. Верится в светлое будущее с трудом, но надо же с чего-то начинать?

На подходе к психушке я начинаю нервничать: кажется, что стоит только перешагнуть порог —  и обратно уже не выпустят, а воспоминания сразу рисуют кафельные стены изолятора, клеенчатую подстилку на койке и вонючее ведро.

– Нет уж, хрен вам, — бормочу, добавляя шагу решительности. На проходной — знакомые лица, санитары удивляются, видя меня. В обход очереди, я подхожу к женщине, чье имя напрочь стерлось из памяти, стоило только покинуть дурку, и протягиваю ей пакет вместе с деньгами и запиской с номером телефона, — Нине Иволге передашь?

– Что–нибудь еще? — быстро пряча купюры в карман, уточняет она.

– Привет ей, от Басаргиной.

Не дожидаясь, когда та поднимется на этаж, разворачиваюсь и ухожу.

Вроде бы на сегодня все дела сделаны, но остается еще один нерешенный вопрос. Долго верчу телефон, прежде чем набрать Ваню, а после насчитываю девять гудков. Ответа нет.