Боль, страх, страдание и свобода

Том 1, глава 1 – Апогей заката человеческой цивилизации.

1434 год, 13:21, 5 мая.

Я лежал на чём-то мягком, словно облако, и казалось, вокруг меня кружат птицы. — Наш ребёнок… как светло стало на душе! — прошептала женщина, склонившись ко мне. Я открыл глаза и увидел перед собой мужчину и женщину. Рядом со мной были деревянные кровати, на них лежали младенцы, я взглянул на мужчину.

Мужчина был молод, лет двадцати-тридцати, с овальным лицом, в очках, и его зелёные глаза и светлые волосы привлекали внимание. Женщина была похожа на него, но её синие глаза и каштановые волосы делали её особенной.

Я заплакал, не понимая, что происходит. Родители сразу побеспокоились, но я был молод, не понимал, что происходило. «Не плачь, дитя моё!» — сказала женщина, она взяла меня на руки нежно укачивая меня. Вскоре я успокоился. Я сосал палец и смотрел своими большими круглыми глазами на этих двоих.

«Мы так и не решили, как назовём ребёнка», — произнёс мужчина. «Мы ещё не знаем, мальчик это или девочка, нельзя давать имя, пока не определимся с полом», — ответила женщина. Женщина села на деревянный стул. — Какой же ты крошечный… и весь наш. Всё будет хорошо, слышишь? – сказала женщина.

Вдруг в комнату вошёл доктор: «Он мальчик, мы проверили всё несколько раз!» — сказал он. Женщина встала и подошла к мужчине. «Мальчик, значит», — произнесла мать, глядя на меня. «Хм… Назовём его Дореан», — добавила она. «Дореан? В принципе звучит хорошо» - ответил ей мужчина. Доктор наблюдал за этим, после слов отца «Дореан?» доктор отвернулся и ушёл. Мама и папа пошли к выходу, рядом с нами ходили много незнакомых мне людей, все они что-то говорили себе под нос.

После этого мы вышли из больницы, она была белокаменной и очень красивой. На улице шёл дождь, капли дождя капали мне прямо на лицо и в глаза, было больно и мне стало холодно, и я снова заплакал. Родители увидели это и быстро дошли до дома, чтобы успокоить. Мы добежали до 2 этажного белокаменного дома, мы зашли в него, внутри пахло ванилью и цветами. Я успокоился и уснул как ни в чём не бывало.

Так прошло восемь долгих лет моего детства. Однажды ранним утром меня разбудили родители: мать тихо постучала в дверь, отец уже ждал у порога. «Дореан, собери хворост на печь, — сказал он ровным голосом. — Без дров в эту ночь мы замерзнем».

Я медленно сел на кровати, сунул ноги в старые суконные чулки и накинул поверх них замызганные кожаные сапоги, в которых криво торчали пробитые гвозди. Накинул на плечи мешковатую льняную рубаху и повязал ее кожаным кушаком. В пахнущие подмастерьем руки взял деревянную коробку с вырезанными ручками, в которой уже был кое-какой хворост, оставшийся со вчерашнего дня. Мне было лишь восемь-девять лет, но каждый такой поход становился маленьким приключением.

Я вышел из темного дома, и первый вдох зимнего воздуха с его пронзительным ароматом хвои словно встряхнул меня. Я сделал пару уверенных шагов по скрипящему снегу и невольно поднял голову, чтобы посмотреть в утреннее небо. Там, черными силуэтами на фоне багроватого рассвета летали вороны. Они гоготали своей звонкой карнавальной песней, и я почувствовал, как ледяной ветер шевелит мои волосы. Вороны, почуяв мое любопытство, взмыли выше и исчезли за линией серебристых облаков.

Я медленно шагал по улочке между белокаменными домами, и каждый камень выбивал эхом стук моих сапог. Вдруг мне навстречу выскочил мальчишка моего возраста: у него был острый орлиный нос, ярко-голубые, чуть прищуренные глаза и коротко стриженные коричневые волосы, которые слегка мерцали на утреннем солнце. Он также держал деревянную коробку, отчего шаги его были торопливы и уверены.

«Привет, Дореан!» — воскликнул он, подпрыгивая на месте. Его голос был звонкий и чуть хрипловатый, будто он уже давно говорил без отдыха.

«Привет, Экспинос», — ответил я, улыбаюсь сквозь дрожь от холодного ветра.

Мы оба остановились и взглянули друг другу в глаза. Голоса вдалеке доносились из деревни: кто-то кричал о товаре на рынке, доносилось воркование голубей с крыши старой конторы, продавец сбивал клёкот птичьей стаи древним свистком. Казалось, сама деревня просыпается вместе с нами.

Экспинос кивнул, поправляя на плече кожаную лямку коробки: «Тебя тоже послали собирать хворост?» Он оглянулся по сторонам и тихо добавил: «Опять… Это так скучно». Его тон был полон усталости, но в глазах таилась надежда.

Я вздохнул, чувствуя тяжесть обязанностей: «Ага. Если не собирать дрова, в Доломе мы рискуем не согреться этой зимой…»

«В Доломе всё хуже и хуже, — кивнул Экспинос, сжав пальцы на деревянной ручке. — Продукты на исходе, печи холодные, и люди болеют».

Я взял себя в руки и продолжил: «Но есть надежда: слыхал, что во Токалутере земля плодороднее, реки полноводнее, а тамошние люди говорят — тепло твёрже стали».

Экспинос широко улыбнулся, и я увидел, как его глаза на миг заблестели: «Эх, если бы нам когда-нибудь туда перебраться…»

Мы замолчали и шли бок о бок, пока перед нами не возникла небольшая толпа. Я сразу заметил, как в воздухе затрепетали новостные слухи: в толпе раздавались восторженные восклицания, свист, гул голосов. Кто-то кричал: «Только посмотрите!» — другая старуха жалобно просила: «Будьте осторожны!», а дети рвались вперед, задирая шапки и хлопая в ладоши.

Мы осторожно подкрались ближе и увидели группу всадников. Их могучие кони сыпали из-под копыт снежную дробь, выдыхая горячим паром. Всадники были облачены в тяжелые плащи из темно-бордового сукна, широкие плечи украшали латные наплечники, отполированные до блеска. На груди каждого был вышит герб в виде орла: правое крыло алое, словно горящий факел, левое — белоснежное, как первый снег. Под плащами проглядывали боевые костюмы: туники из толстой кожи, украшенные металлическими пластинами, и шелковые шарфы цвета морской пены, подпоясанные тонким ремнем.

Кони нервно подрагивали, фыркали и переступали с ноги на ногу, а всадники разговаривали низкими строгими голосами, жилистыми и глухими, что казалось эхом отдавались от каменных стен улицы. Ветер играл их плащами, и я встрепенулся, чувствуя трепет и восхищение.