Больная привычка жить

Пролог

В Лос-Анджелесе дождь — это всегда дешевое театральное представление. Город, привыкший продавать счастье в яркой обертке, совершенно не умеет грустить красиво. Капли бьются о панорамное стекло моего пентхауса в Сенчури-Сити с тем же раздражающим звуком, с каким мой психолог постукивает ручкой по блокноту.

Мне тридцать пять. В этом возрасте в Америке ты либо уже «сделал это», либо окончательно проиграл. Мой банковский счет говорит, что я в высшей лиге. Мое отражение в зеркале, затянутое в кашемировый джемпер ценой в чей-то подержанный «Форд», говорит, что я — пустая оболочка.

Успех — это самое изысканное стекло, которое мне когда-либо приходилось жевать.

Я стою у окна, сжимая в руке стакан с виски. Лед давно растаял, разбавив дорогой напиток до состояния безвкусной жижи. В этом вся моя жизнь: дорогая, статусная и абсолютно пресная. Говорят, депрессия — это черная дыра. Ложь. Депрессия — это серый туман. В нем не страшно, в нем просто... никак. Ты видишь огни города, знаешь, что там, внизу, люди любят, ненавидят, спешат на свидания и ссорятся из-за немытой посуды. А ты стоишь на сороковом этаже и чувствуешь себя экспонатом в музее достижений, который забыли запереть на ночь.

Философы прошлого любили рассуждать о страдании как о пути к истине. Ницше, Шопенгауэр... Интересно, знали ли они, что истина — это просто тишина в огромной квартире, где даже эхо кажется слишком ленивым, чтобы отозваться? Ты чувствуешь, как пульс бьется в висках, и каждая мысль скатывается в серость тумана, оплетая даже частички счастья своим тусклым цветом. Это «ничто» затягивает в себя, до нервно ходящих желваков. Хочется кричать, но в то же время… чувство, будто меня не услышат даже сами звезды заставляет лишь сильнее сжимать зубы.

Я провел пальцем по холодному стеклу, оставляя мутный след. Мы все ищем смысл, строим замки из амбиций и планов, но в итоге остаемся один на один с вопросом: «И это всё?».

Мой телефон на мраморной столешнице вспыхнул уведомлением. Очередная сделка, очередное подтверждение моей значимости для мира, которому на самом деле плевать, проснусь ли я завтра.

Я закрыл глаза. В горле застрял осколок чего-то острого — то ли невыплаканных слез, то ли осознания, что я готов отдать каждый цент своего состояния за один честный вдох. За что-то настоящее в этом мире фальшивого блеска и идеальных фильтров.

Говорят, чтобы почувствовать жизнь, нужно коснуться дна. Но что делать, если твое дно находится на вершине небоскреба?

Утро в Лос-Анджелесе не наступает — оно просто включается, как неоновая вывеска над дешевым мотелем. Свет бьет в глаза, беспардонно вскрывая стерильную чистоту моей спальни. Я смотрю на потолок и пытаюсь вспомнить, зачем мне сегодня вставать. Список «зачем» обычно весит несколько миллионов долларов, но сегодня он кажется легче пыли.

Я надеваю костюм. Это моя броня, сшитая по индивидуальным лекалам на Сэвил-Роу. Она идеально держит форму, даже когда внутри меня всё осыпается, как старая штукатурка. Если ты выглядишь на миллион, никто не заметит, что в твоих зрачках отражается выжженная пустыня.

Моя машина — это еще один кокон. Кожаный салон пахнет успехом и ничем больше. Когда я выруливаю на шоссе, город кажется мне огромным конвейером по переработке человеческих надежд в мусор. Каждый здесь хочет стать кем-то, а я — тот, кто уже стал. И это самое страшное место, в котором я когда-либо бывал.

На светофоре в Западном Голливуде я замечаю девушку. Она стоит на углу, прижимая к груди охапку бумажных пакетов, и смеется, запрокинув голову назад. На ее щеке — след от дешевой помады, а в волосах запутался ветер. Она выглядит так, будто знает какой-то секрет, который я забыл или никогда не знал.

В этот момент я чувствую, как в груди что-то хрустит. Не сердце — оно давно зацементировано. Хрустит та самая невидимая стена, которую я выстраивал годами.

— Сэр, загорелся зеленый, — голос водителя звучит откуда-то из-под толщи воды.

Я киваю, и мы трогаемся. Я смотрю в зеркало заднего вида, пока силуэт той девушки не растворяется в мареве горячего асфальта.

Если жизнь — это театр, то я купил самый дорогой билет в первом ряду, но сцена пуста. Я жду начала спектакля уже десять лет, не замечая, что занавес давно опущен, а зрители разошлись.

Припарковавшись у своего офисного здания — стеклянного обелиска, пронзающего небо, — я замираю перед входом. Мое отражение в автоматических дверях выглядит безупречно. Оно не мигает. Оно не чувствует боли. Оно — идеальный вариант меня, за который мир готов платить.

Я делаю вдох. Воздух в центре города на вкус как металл и чужое отчаяние.

«Сегодня всё изменится», — вру я себе. Это самая метафоричная ложь, которую я когда-либо произносил. Потому что для того, чтобы что-то изменилось, нужно сначала разбиться. А я слишком хорошо научился держать равновесие на краях своих собственных обломков.