Болотное предание

Любовь

Зима в этот солнцеворот выдалась ранняя. Только миновала Навья седмица, как подули суровые ветры с полуночи, налетели тучи чёрные, принеся с собой хлопья снежные. Вначале никто, кроме Чистозваны, не придал этому значения. Опостылело всем осеннее ненастье, слякоть, грязь, деревья голые, как перелётные птахи. Радовались люди первому снежку. Говорили: «Много снега — много хлеба». Хлебушек-то после неурожая был вдвойне желанным. В этом году многие недальновидные весняки пекли хлеб и варили кашу из желудей или травы. Так поступают древляне, живущие в лесах диких, и ничего, живы-здоровы. Однако, эта стряпня не сравнится с ржаным или пшеничным хлебушком. Но лучше довольствоваться малым, чем умереть от голода. Порой Чистозвана давала немного припасов старикам и детям малым. Однако, старалась это делать очень тихо, без излишнего шума. Помогала она только тем людям, которые были к ней добры или не проявляли открытого недоброжелательства. Знала, что ребятня и старики больные первыми погибают от бескормицы. Но коли об этом весняки прознают, то будут ходить в её избу как к себе домой. Люди мыслят следующим образом: «Помогла этому, значит, и мне обязательно поможет». Тем людям, которые жалились на свою долю, как Синеслава, Чистозвана не помогала. А тем, кто старался изо всех сил, но молчал, она незаметно совала немного припасов, строго наказывая держать рот на засове. Но такие люди и так не будут распространяться о вспоможении. Чай, не враги себе. Знают, что если проболтаются, то никакой подмоги в дальнейшем ждать не приходится. А Чистозвана хоть и хотела прослыть злой да жадной, всё же не чужда жалости, но обиды помнит и нрав крутенький имеет. Синеславе так не стала помогать, хотя вдова иногда по дворам с протянутой рукой ходит. Всем известно, что Величана ей помогает, да и братья покойного мужа не даёт своим братучадам помереть с голоду. Однако, как Синеслава сошлась с Величаной, так её нрав испортился вдвое прежнего. Всегда была завистлива вдова, да руки имела загребущие, но теперь обозлилась на весь белый свет.

Чистозвана знала, что снег в месяце травене наслала Гордеслава. Была у неё такая способность. Поведала она Чистозване, что как-то в Муроме морозы лютые затянулись нещадно. В такое время лихое племя пытается откупиться от грозных духов и Богов человеческой жертвой. Что значит жизнь одного человека по сравнению с гибелью целого края? Чистозвану передёрнуло, когда она слушала эту историю. В их местности во времена стародавние тоже происходили такие случаи. Какого-то горемыку отдали в жертву болотному властелину, чтобы тот отступился от других. Но это было полузабытым преданием, Гостобран же получил по заслугам, а тут несколько зим назад в граде Муроме бросили жребий, кого отдавать в жертву суровому Карачуну. Жребий выпал идти боярской дочери, Милораде, которая была дружна с маленькой княжной Гордеславой. Понравилась жертва Карачуну, и он отстал от людей. Все славили Лелю-весну и многие позабыли о девочке, которая ценой своей жизни и горя родительского спасла всё племя. А Гордеслава со свойственным ей упрямством не забыла об этом. На следующую зиму она обманула мамок-нянек и ушла в зимний лес к Карачуну требовать ответа. Одела она тёплый тулуп да валенки, а все равно было холодно. Но ещё холоднее стало, когда появился сам Карачун и, коварно улыбаясь, задал вопрос:

— Не холодно ли тебе, девочка?

Гордеслава из гордости и вредности ответила, что здесь слишком жарко и сбросила тулуп. Посмеялся грозный дед и наделил маленькую княжну даром вызывать метель в любое время.

Прыгнув в воды Итиля, Гордеслава стала мечтать о глотке воздуха, но внезапно ощутила странную лёгкость, как будто она родилась рыбицей и могла спокойно прожить в воде. Только лёгкость сменилась раздражением, едва она увидела седобородого старца с гадкой ухмылкой, который приближался к ней.

«Знать бают люди, что тутошний водяной молод и покладист. Хотя покладистый водяной не забрал бы старого князя Гостобрана», — только и пронеслось в голове у новоявленной утопленницы.

— Здравствуй, краса ненаглядная. Всё же какая-то услада есть в моём существовании безрадостном. Раньше я сам себе девиц приглядывал, а теперь красавицы сами ко мне ныряют. Ну и девицы пошли.

— Больно нужен ты мне, чудовище речное. Только протяни свою клешню ко мне, как без руки останешься.

— Это ты зря, девица. Раньше по моему приказу людям руки и головы рубили.

— Во-первых, я не девица, а молодица. Во-вторых, то, что раньше было, не повторится. Ты бы ещё вспомнил, как добрым молодцем был. А в-третьих, уж не ты ли князь, которого в жертву водяному принесли?

— Он самый.

— Пошто тогда людям головы морочишь, пленник водяного?

— А ты-то сама кто? — осерчал Гостобран.

— Я сюда по доброй воле пришла. А воспитанный человек поинтересуется чужим родом-племенем, прежде, чем скабрезности говорить начнёт.

Разгневанный князь угрожающе шагнул к Гордеславе, но та вовремя про волшебное веретено вспомнила. Воткнула остриё в руку охальнику и спокойно сказала.

— Я тебя предупреждала про руку, хотя ты гусляра не предупредил, что иных песен не приемлешь. Таким как ты только хвалебные драпы петь нужно. К тебе я, родич, отнеслась со всем почтением.

Гостобран так заорал, что Святогнев почти сразу приплыл. Увидел красавицу, сперва подумал, что из-за его недосмотра вредоносный князь всё же утащил пригожницу на дно. Из руки злодея хлещет кровушка алая, как ягода калины вперемешку с речной водицей, а девица уже к нему, к Святогневу, обратилась.

— Ты, выходит, повелитель здешних вод?

— Я, красавица.

— Что же своими прямыми обязанностями не занимаешься, подвластных тебе людей приструнить не можешь? Так вскоре этот старец снимет венец с твоей головы да на свои седые патлы напялит.

— Так не родился я повелителем. Золотые камни мы на дне искали, а вместо этого тогдашний водяной забрал меня к себе в прислужники. А после он ушёл на покой и меня вместо себя поставил.

— Глуп был этот водяной, как капустная кочерыжка. Надо было ему не лапотника, а княжеского сынка утаскивать. Зачем же ты, не умея управлять своим подводным королевством, потребовал в жертву князя?