Болотное предание

Сокол ясный

Весна в этом солнцевороте замешкалась поначалу, но уже в середине березеня Леля полностью вокняжилась, изгнав мрачную Зиму-Марену. Красна была весна длинными, тихо шелестящими светло-зелёными травами, неброской прелестью первых цветов, похожих на разноцветные бусины, украшающие величественную голову Праматери-Земли, нежно-очерченные почки робко распускались на тонких ветвях берёзок, облачённых в белый сарафан, украшенный ажурным чёрным шитьём, небеса спорили своей голубизной с прозрачным зеркалом вод. Девушки подходили к колодцам и кидали туда зёрна, прося воду пролиться среброногим дождём на отдохнувшую землю. Без воды погибнет всё живое.

Снизошёл грозный Перун-Громовержец к девичьим мольбам, такая была гроза, что всё живое притаилось. Потоки дождя были подобны хрустальной стене, так и падали с небес золотые зигзагистые, смертоносные молнии. Раскаты грома заглушали радостные возгласы людей, благодаривших справедливое Божество за милость безмерную. Но выходить из дома люди в такую непогоду побаивались. В лучшем случае слечь можно, а в худшем — принять смерть досрочную от огня небесного. Продолжались грозы целую седмицу. На восьмой день ненастья верховный волхв Перуна, Велислав, собрал густой, бархатный тёмно-зелёный мох, выросший около Перунова дуба, уложил его в котомку, источающую аромат можевельника, ели да сосны, и сел в челн. От услуг гребцов кудесник отказался, предпочитая сделать всю работу собственноручно. Наконец он остановился на том самом месте, где четыре зимы назад принесли в жертву злосчастного Гостобрана. Прочитав слова заговора, он бросал в воду приятные на ощупь, мягкие, как шёрстка домашнего любимца комья молодого мха. Затем он кинул в воду невесть где взятый камень, гладкий, обточенный водой и покрытый илом. Не потонул камень, стал кругами плавать по воде, пока наконец не остановился. Мох всплыл из реки и прикрепился к камням, как будто так было суждено и задумано самим мирозданием. Кудесник стал бросать в Итиль комья земли могильной, болотную ряску, засушенные кувшинки, кубышки, таволгу белоснежную, а под конец кинул алые, как кровь, прошлогодние ягоды калины.

На следующий день дожди прекратились, выглянуло золотистое солнышко, ласкающее людей, зверей и растения. Красиво играли солнечные блики на водах Итиля. За одну ночь вырос на середине реки крохотный остров, напоминающий своей формой княжеское захоронение. Изумились люди диву неожиданному и прозвали эту землю — Гостобранова могила.

Яронег, стоящий на берегу Итиля, с надеждой смотрел на этот миниатюрный клочок землицы.

— Как это необычайно. Судьба целого княжества, простирающегося от Итиля до Олкоги, зависит от могильного холма, расположенного в середине реки.

— Жизнь и есть смещение обыденного и невероятного. Наряду с повседневными заботами, девичьими плясками, гусельным перезвоном да ропотом толпы существует Иномирье. Хотя разве убийства, интриги, преступления и сечи не страшны? Мы, княже, увязли во всём этом, как утопленник — в болотной тине. Поэтому мы не замечаем кудрявых облаков, не слышим птичьей переклички, равнодушно глядим на людское счастье и горе горькое. Нас не радует приход весны, веселье простого народа подчас кажется вульгарным, а лепестки, кружащиеся в лунном свете, больше не вызывают у нас восторга. Я помню, как в раннем детстве видел танец падающих листьев, осиянных зарей. А сейчас мы ни на что не обращаем внимание. И всё же, когда эта земля познает мир, то мы возрадуемся каждому листочку, каждому лепесточку, и безыскусному привету серой птахи не меньше, чем умирающий от голода — пышному, ароматному караваю. Горе делает людей раздражительными, а счастье — окрашивает обыденность в розовато-золотой оттенок зари, солнца, звёзд и луны. Все светила разом радуются нашему счастью.

— Мне нравится то, что ты сказал когда, а не если. Это дарит надежду.

— Все люди живут надеждой. Мы же должны жить уверенностью в победе.

— А дерево скоро вырастет?

— На всё воля Живы, — уклончиво ответил Велислав.

В конце березеня, когда славницы водили хороводы, повсюду раздавались песни-веснянки, завлекающие Лелю-весну.

— Уж ты пташечка,

Ты залётная!

Ты слетай

На синё море,

Ты возьми

Ключи весенние,

Замкни зиму,

Отомкни лето!

Велиславу же помарился иной голос, несильный, не богатый переливами, но вполне чистый и звонкий, в котором слышится тоска и слёзы горючие.

— Ветер, ветер, ты повей

Из боров да из топей!

Да с болота поскорей

Я дружку поклон пошлю,

Я поклон пошлю, скажу

Что по нём я здесь тужу,

Что мне тяжко без него,

Без мило́ва моего!

Кабы было у меня

Два могучия крыла,

Полетела б я к нему,

К милу-другу моему.

Да на что мне улетать

Ясна сокола искать,

Коли сам он прилетит

И меня развеселит.

Так лети же, сокол мой!

Жду я, жду тебя с тоской;

Выхожу я на крыльцо,

Умываючи лицо;

Бело личико умою,

Поцалуюся с тобою.

И действительно повеяли недобрые ветра полуночные, разметали пышные косы девичьи, понесли молодые листья берёзовые, дубовые и рябиновые. Закивала желтоголовая мать-и-мачеха, приветствуя Стрибога. Когда пройдёт пора скромных цветов, то появятся листья целебные. Листья у этого растения на ощупь необычные. Потрогаешь яркую лицевую сторону повеет холодом, как от деланной ласки нарядной, но чёрствой мачехи. А прикоснёшься к той стороне, что к земле клонится, она своим теплом и бархатным прикосновением напоминает любовь родимой матушки. Мачеха наряжена в зелёный летник, а на матушке траурное белое одеяние.

Велислав смотрел на эти круглые золотистые цветочки, похожие на солнечных деток, как глядит зачарованный добрый молодец в Купалу на цветок папоротника. Он не удержался и сорвал свой папоротник в ту ночь, хотя знал, что ничего хорошего из этого не получится. Ему ли не знать, что нечисть любого поманит несбыточной надеждой, чтобы после посмеяться над легковерным дурачком. Его папоротником стала ведьмина внучка, чьи глаза похожи на медуницу, а длинные тяжёлые волосы цвета тёмного янтаря свободно струились, обтекая тонкую фигурку сверкающим, почти солнечным ореолом. Он же, как глупый осётр, попался в бредень, сплетённый из тёмно-золотистых, сверкающих, пахнущих лесными травами волос той, которую хотел забыть поскорее. Велислав, повинуясь безумному порыву, стал безжалостно срывать хрупкие стебельки мать-и-мачехи. Когда он пришёл в себя, то зелёная гладь луга была усеяна ярко-жёлтыми цветочными трупиками. Люди подумали, что растения нужны волхву для очередного чародейства. Они благословляли мудрого кудесника, которого сам Перун наделил ведовской силой и способностью противостоять самому Твориславу Муромскому. В действительности Велислав хотел вырвать с корнем любовь к оставившей его женщине с такой лёгкостью, с какой выдирал из земли хрупкие зелёные стебельки ни в чём не повинных растений. Порыв прошёл так же быстро, как и появился, но Велислав понимал, что так дальше продолжаться не может. Стремясь сохранить лицо, он медленно собрал сорванные цветы и положил их в суму.