Болотное предание

Ночные странствия

В зелёной паутине травы увязли коричневато-жёлтые берёзовые листья. Продолговатые светло-зелёные листья одуванчиков, бледноватые листочки клевера, украшенные белой каёмочкой, мохнатый хвощ казались хранителями редкостной тайны. Сплетение трав представлялось Чистозване весьма правильным и гармоничным.

Она обратила внимание, что рыжеватые листья побратались с зелёной порослью. Розовые лепестки чередовались с бурыми дубовыми листьями, а трава напоминала безбрежное зелёное море в своём великолепии и щедрости. Тонкие, покорные ивы низко склонили свои зелёные косы к плодородной земле.

Изредка среди лопухов попадались жёлтые звёздочки осенних цветов, похожие на озорных цыплят. Под окном Чистозваны росла низкая юная ель. Её веточки расходились в разные стороны. Какие-то ветви были голыми, как поле поздней осенью, а другие поражали пышным убором из колючей и пахучей хвои. Видно было, что это деревце было пересажено совсем недавно, поэтому некоторые нагие ветви клонились к земле, усыпанной золотистыми листьями. Это дерево пересадили под окно Чистозваны только сегодня. Милава этим жестом хотела упредить Чистозвану, чтобы та попыталась укоротить длиннющий язык Оленя. Это значило: «На месте твоего певца может быть любой. Незаменимых нет. В пышном и богатом Златокаменске множество молодых и талантливых гусляров. Любой с радостью займёт место зарвавшегося старца. Посмотри, как быстро прижилась младая ёлочка. Так приживётся в нашем тереме и новый песнопевец».

Ах, если бы Чистозвана была бы властна над своенравным Оленем! Но порой она думала, что они с Оленем —два сапога пара. Добрый и спокойный Беломил был схож с порывистой и своевольной Чистозваной не больше, чем боровик и крапива. Какой была Цвета, Чистозвана не знала и не помнила. Если судить по рассказам отца, то это была кроткая и чистая женщина, которая в жизни не смогла бы оскорбить даже самого худого человека. Увы, в Чистозване Олень, как в волшебном зеркальце видел отражение собственного нрава. Её названный дедушка был Чистозване намного ближе, чем кровная родня.

Чистозвана смотрела на гладкое зелёное зеркало трав и вспоминала священную рощу, свой просторный, уютный дом и такое короткое счастье разделённой любви.

Раскидистые дубы, светлые стройные берёзы, младые кустарники, коричневые осины. Свет молодого месяца, запутавшийся в кронах корявых деревьев, мрачное уханье белого красавца-филина. Казалось, что они одни во всём мире. Как Аск и Эмбла из варяжских сказаний. Как дивно пахнет скошенная трава, в которую Велислав, смеясь, валит Чистозвану, порывисто целуя, их тела и дыхание переплетаются, они не могут оторваться друг от друга. Раньше она не ощущала такой полноты жизни и громадной, как снежный ком радости. Сама Заря-Заряница освещала влюблённых своими лучами и радовалась их воссоединению.

Но Велислав всегда был упрямым и любил поступать по-своему. Теперь ему пришла фантазия бросить всё и улепетать в Норейг с Чистозваной. Он говорил, что им лучше начать новую жизнь вдали от былых мест, страданий, обид и недопониманий. К тому же, здесь они не могли встречаться открыто, а там для молодой пары открывались большие возможности. Сошёлся Велислав с христианами, крестился, чтобы не быть больше лютым оборотнем. На этом его и подловили. Мол, изменил кудесник и перунник вере ради девки ясноглазой. Не объяснишь же люду неразумному, что Велислав боялся своей иной сущности, вот и крестился, чтобы стать обычным человеком. И оборотней, и христиан вятичи ненавидели одинаково. Так только озлишь ещё больше честной народ. Понадеялась было Чистозвана на варягов. Ведь многие из них поклонялись распятому богу, но не учла неразумная девица того, что урмане верили во всех богов той земли, где жили. Тот же Сигурд носил на шее золотой крест, серебряный торсхаммер и медное изображение Лады. Они получали полновесное серебро за пролитую кровь. Им было безразличны тёрки князя с перунниками. Наёмники они и в Царьграде наёмники. Нет в них благородства. Одна жажда наживы и кровавой славы.

А потом и саму Чистозвану отвели в княжеский терем как заложницу. Но тогда-то Чистозвана и вспомнила о смарагдовом перстеньке, который ей великодушно уступила Гордеслава. Ночью она пожелала перенестись в родимую весь да на берег Итиля.

Сказано — сделано.

И вот Чистозвана вызвала Гордеславу. Недовольная и растрёпанная поднялась из глубин водяница. Но потом прониклась горем Чистозваны и даже возмутилась.

— Что это Яронег тут вытворяет? Весь в батюшку пошёл.

— Вы мне дадите поспать, — недовольно воскликнул Гостобран, — в моё время по ночам спали. То они любятся полночи, то кричат, как овцы, которых ведут на убой. Раньше девушки были скромнее.

— Вот и ложись спать, чучело водяное, нечего чужие разговоры слушать, как наворопник, — отрезала Гордеслава, — про скромность твоей суложи можно слагать легенды. Одного мужа схоронила — за гончара вышла. На гончара чужое чадо повесила. Потом не успела мужа оплакать — с воеводой слюбилась. Хотя с вами только так.

— Почему?

— Потому. Вы говорите о скромницах, а сами любите таких ярких пав. Серый воробушек вам нравится только на словах.

— Возможно, — призадумался Гостобран.

Но всё было бесполезно. Велислав не зря создавал Гостобранову могилу. Теперь водяным не суждено было добраться до стольного града.

— Разумно поступил твой волхв. Ни один струг, ни единая лодья, никакой драккар не доберутся до Златокаменска. Закрыт путь и водным духам. Как же так получилось, что Яронег огневался на друга былого?

Тут Чистозвана разрыдалась и объяснила всё.

Во всём виноват был Вадим и его суложь пакостная. Ну положим, не во всём. Ведь никто не заставлял Велислава любить Чистозвану и менять веру. Последнее почиталось среди любого народа страшным преступлением.

Однажды Чистозвана встретила на гончарном конце Вадима и Осинку. Гордо вышагивал Вадим, а вот Осинка казалась несчастной и потерянной. Тогда Чистозвана наслаждалась своим счастьем, и ей явно было не до семейных дрязг её бывшего жениха. Ах, если бы она тогда могла бы подумать… Знал бы, где упадёшь, соломки бы подстелил. Позже Милава и Свинья пролили свет на мотивы гончара.