Болотное предание

Княжеская свадьба

Чистозвана не могла сдержать горьких рыданий, когда добралась до мягкой постели, пуховой перины и тёплой волчьей шкуры, согревающей её в прохладные вересневые ночи. Никогда ещё шкура давно убитого животного не была так щедро полита девичьими слезами. Вот такую заплаканную, растрёпанную её и узрела Теплига.

— Что опять не так? — упёрла кулаки в дородные бока ключница.

— Мне просто очень грустно и тошно.

— Да уж. В нашей жизни мало веселья, — согласилась женщина, печально улыбнувшись своим воспоминаниям. Что это были за воспоминания, Чистозвана не только не предполагала, но и даже не хотела узнать. Всё же в душе каждого человека должен быть укромный уголок, запертый даже от самых близких.

Пленница думала о глазах своего любого, то полных огня, то прохладных и отрешённых, как будто их подёрнула хрупкая, белая, как ядовитые лесные ягоды, дымка инея. Нынче у Чистозваны не было желания грызть безвкусные крендельки, посыпанные маком, жевать мясо молодого барашка и хлебать овощной суп с курятиной. Еда, которая ранее казалась вкусной и прельстительной, вызывала только скуку и апатию. Тоска окутала Чистозвану, словно клубы тумана — лесное озеро. Теплига только покачала седеющей головой. Пропадёт ведь девка.

Когда Чистозвана появилась перед Велиславом, он привлёк её к себе почти отеческим жестом, поцеловал в пробор и зашептал в изящное ушко страшные слова, поразившие молодуху.

— Но ты уверен?.. — произнесла Чистозвана, всё ещё не в силах поверить в услышанное.

— Более чем. Остальное тебе знать пока негоже.

— Я верю тебе, любый мой.

Велислав думал, что вот ради этой минуты, ради ласковых слов и огненных поцелуев, ради этой девицы, вернее уже бабы замужней, которая, впрочем, так и не разувала супруга в брачную ночь, он позабыл дружбу и любовь к родной земле. Он готов наступить на головушку буйную Яронегову, как на бездушный валун, пройтись по родному граду огнём и мечом, только бы быть с этой непростой девицей, чьи очи напоминает цветки цикория, а тело слаще мёда. Её пышные кудри щекотали его лицо и Велислав, забыв обо всем, стал целовать эти дерзкие косы, вызвав счастливую улыбку на ярких, как земляника, устах, кои не преминул одарить теми же ласками. Чистозвана не противилась, она была покорной, как былинка, а в следующий момент становилась неуправляемой, как вихрь. Потом она гладила его тёмные густые волосы, которые сама Недоля присыпала светлым снегом и сказала:

— Я всё выполню, как должно. Я верю тебе, как всегда верила.

Чистозвана была молчалива, решительна и непреклонна, когда приказала Теплиге, да-да, именно не попросила, а приказала привести к ней Яронега Златокаменского. После положенных приветствий, которыми обменялись правитель и его бесправная узница, Чистозвана сразу же молвила:

— Знаешь ли ты, о княже, зачем я вызвала тебя?

В первый момент Яронег опешил от подобного нахальства. Правитель не был слеп, и его глазам было приятно созерцать красу пленницы. Так же он мог бы глядеть на чашу византийской работы, на дивное италийское зеркало, которое видел на торжище и хотел было приобрести в дар своей любушке Милаве, но цена его ошеломила. В некоторых вопросах порывистый Яронег мог быть до ужаса практичным. Велислав обучил своего друга счёту, и князь ужаснулся, прикинув, сколько витязей он сможет нанять за стоимость этого бесполезного стекла. Красивая безделушка не стоит множества агрянских дирхемов. Так и красота любовницы его друга не стоит его внимания. Красавиц на свете много, а родная земля одна. Ради мира и покоя Яронег пожертвовал бы даже Милавой и Мечиславой. Если бы мстительный Творислав Муромский удовольствовался бы только его кровью, то он подставил бы горло, как чёрный петух, вороной конь али белый барашек, рождённый для заклания. Повелитель должен радеть только о благе своей земли. Людские страсти, привязанности и даже любовь к детям ничто перед общим благом. Яронег презрительно посмотрел на заносчивую прелестницу и холодно молвил, точно сам Карачун обдал строптивицу своим дыханием:

— Ты? Вызвала меня?

— Не цепляйся к словам, князь многомудрый, — кротко и почтительно промолвила Чистозвана. Но её тон не изменил княжеского настроения.

— Многомудрый, говоришь, девка из веси Каменка. — Яронег нарочно перековеркал название Золотые камни, чтобы показать нахалке, что он думает о ней и её родных местах. — Многомудрым был другой. У меня был друг, лучший друг, которого Велес и Перун могут подарить человеку, а ты… Волочайка никчёмная… Ты обольстила его и настроила против меня… Дрянь… Это из-за тебя он стал христианином безответным.

Княжеская рука замахнулась, чтобы ударить ту, кого он считал первопричиной своих бед, но Чистозвана и не шелохнулась. Она не зажмурила дивные очи, похожие на цветы мяты и почти с вызовом глядела на князя. Она не отшатнулась, не попыталась прикрыться, словно не веря, что разгневанный мужчина сможет её ударить. И грозный князь отступил перед волей внучки колдуньи. Когда Яронег успокоился, то девица запальчиво произнесла:

— Никогда, слышишь, никогда, мой Велислав не был безответным.

— Он стал тряпкой у твоих тонких ног, — мрачно ответствовал Яронег.

— Тряпкой? — издевательски переспросила Чистозвана. — Да брось ты, княже. Я просила его отменить жертвоприношение Вадима, но с тем же успехом я могла бы требовать, чтобы Даждьбог спустился с неба, — тут пленница усмехнулась, вспомнив про проделку Ярополка. — А если хочешь видеть того, кто лежит, словно медвежья шкура у ног любимой женщины, то посмотри в зеркало, княже. Или такая роскошь тебе не по кошелю?

Яронег молчал, как поражённый дарами Перуна — златовласой молоньёй и голосистым громом. Слова же сей девицы били больнее, чем белёсый град — юные посевы. Вот, кто унаследовал чёрную душу и страшный дар Величаны.

— Завтра же тебя сожгут на костре, ведьма. И тогда Велислав станет прежним, — зло процедил Яронег. Но ведьма не напугалась и засмеялась тихим торжествующим смехом, глядя, как властелин многих городов, печищ, весей, селищ, сёл и городищ хватается за обереги.