Болотное предание

Все дороги ведут к Бабе-Яге

В этих краях стариков давно не относили в лес. Хотя слово «отнести» подходило к этой ситуации не больше, чем седло боевого скакуна к лесному зверю. Старая Малоедиха довольно неплохо передвигалась на своих ногах. Не была старуха древняя обузой для своих родовичей никогда. Не без странностей, конечно, была бабка. Порой гусляры и сказители рассказывали и пели старинные предания про времена, когда лесное озеро было болотом, про жестокого и коварного чародея Велислава, сгубившего своим проклятием прежних князей, про отважного гончара, победившего злого колдуна, про страшную княжескую дочку, не дававшую жизни старому водяному, вернувшему княжну отцу с богатым выкупом и извинениями. Тогда синие, как незабудки глаза Малоедихи разгорались, и она была похожа на боевого петуха, который в любой момент был готов ринуться в атаку:

— Как не стыдно перевирать события. Тоже мне, сказители.

— А, ты что, бабка, при этом присутствовала? — смеялся бойкий молодой гусляр.

— Не только присутствовала, но и участвовала.

— Ну ладно, извини, коли что не так, — тушевался песнопевец, — как говорят в моём краю, по какой цене купил, по такой и продаю. Не любо — не слушай, а врать не мешай.

— Из полян будешь? — не отставала от доброго молодца настырная бабка.

— По говору догадалась?

— Ещё по выражениям. С Днепра, чай, будешь?

— Всё верно.

— Вадим мой все дружбу водил да бражничал с полянами и уличами. Вот и поверили твои соплеменники его хвастливым речам. Он при жизни ещё тот краснобай был, — старушка отвернулась, утирая прозрачную слезу, скользнувшую по морщинистой щеке. Столько зим уже прошло, а кажется, что только вчера она наткнулась на мёртвых кочевников, которые пообедали её любым, в барана злым чародейством обращённым. Только белоснежная шкура, череп и косточки остались от злосчастного гончара. О чём вчера с соседками говорила Малоедиха только в общих чертах знает, а события тех страшных дней помнит во всех подробностях. Причудлива память старушечья. Это сейчас её все зовут Малоедихой по имени покойного супруга, а тогда её кликали весьма смешным именем, Свинья.

Людям всегда надобен козёл отпущения. После убийства или жертвоприношения князя Яронега (только лешему ведомо, что там произошло).

Княжеские кмети дружно отмалчивались на все расспросы. О некоторых вещах лучше не говорить вслух. Златокаменцы возненавидели невесту, принесшую страшную смерть князю Яронегу. Часть своей ненависти они перенесли и на Свинью, и её домашних. Ведь она приятельствовала с ведьминой внучкой, исправно навещала узницу и не отреклась от былой дружбы. Куда проще обратить злобу на двух беззащитных женщин, чем на могущественного князя-захватчика, чью спину обороняет множество ратников.

Но больнее, чем народное негодование, ранит разочарование наших близких. Даже теперь Малоедихе горько вспоминать о словах старенького гусляра Оленя, обращённых к Чистозване:

— Ох, горе горькое. Лучше бы я так и остался елью, чем дожить до такого дня. Я всю жизнь мечтал о мире между нашими княжествами, а ты, внученька, привела захватчиков прямо в Златокаменск. Ради чего это было?

— Ради любви, — тихо прошелестела Чистозвана.

— А стоила ли ваша любовь подобных жертв? — угрюмо покачал седовласой головой старый песнопевец. Даже Свинью поразила горечь болотных трав в его голосе. Каково же было Чистозване? Но дщерь Гораздова не присутствовала на свадебном пиру князя и княгини. Она не видала и не ведала того, что знал Олень. Он любил Чистозвану, как родную внучку, но и Яронег был ему не чужим. А превыше всего многострадальный певец ценил родную землю, которая стала достоянием захватчиков бессердечных. Нет больше вольного Златокаменского княжества. Всё так же плывут свинцово-серые облака по небу, готовые пролиться холодным вересневым ливнем на осиротевшую землю. Мощёные улочки, стук молотов по наковальне, терем, который в лучах солнца кажется построенным из мифического золотого дерева, окрики, аромат печева, Итиль, в чьих водах плавают покинувшие родные ветви листья, розовый круглый клевер, фиолетовый, как глаза Чистозваны, цикорий — всё то же, однако, грядут страшные перемены. Возможно, Златокаменск разделит судьбу многих покорённых градов и от него останутся руины, поросшие мхом и вездесущими одуванчиками. Ибо этот смешной цветок, похожий на юного цыплёнка, способен прорасти сквозь суровый камень. Так и Чистозвана выжила там, где другие сломались, выстояла там, где иные уже опустили бы руки.

Тогда они со Свиньёй шли, взявшись за руки, по улицам града, а в спину им летели бранные слова и скабрёзности. Но вот раздался чей-то милосердный вскрик: «Берегитесь, девицы» и свист пращи. Камень оцарапал нежную щёчку Чистозваны. Свинья безошибочно вычислила малолетнего злоумышленника. Одним прыжком она преодолела расстояние, разделяющее её и супостата, оказавшегося самым обычным мальчиком, ненамного старше Ярополка. Свиньёй овладел один из редких приступов гнева, когда она была подобна скандинавскому берсерку. Она схватила жестокого ребёнка за ухо, которое вскоре посинело, и наградила его увесистыми оплеухами. Но тут же от молчаливой толпы отделились родители ребёнка и принялись стыдить Свинью. Отец вообще похвалил мальчика, сказав, что из него вырастет добрый вой. Тут раздался насмешливый голос скальда Сигурда, ещё не завершившего приготовления к отъезду на свою холодную родину.

— Ты ошибаешься, человече. Никогда из твоего порождения не выйдет клёна ливня стрел. В наших краях считается позором биться с липой ожерелий, если она, конечно, не дочь Одина и не обладает воинскими навыками. Но злому воробью не быть отважным орлом.

Мужик мало что понял из речи бывшего хирдманна, но спорить с воином, куда опаснее, чем со слабыми женщинами. Постепенно разочарованный народ начал расходиться. Сигурд вытер кровь Чистозваны своим плащом из лучшего фризского сукна. Та посмотрела на него благодарно. Истинный герой и воин не будет отыгрываться на более слабых. Пусть и не мила ему погубительница князя, но скадьд не мог пройти мимо несправедливости. Свинья, едва пришла в себя, кинулась к подруге.