Большая любовь майора Никитича

Глава 1

Утро в деревне невероятно мягкое.

Сладкий весенний воздух, пронизанный тонкими нитями солнечных лучей, тягуче обволакивает, радуя, успокаивая, услаждая и…

«Ку-ка-ре-ку!»

Раздалось где-то совсем рядом, и Марийка моментально открыла глаза!

Сон будто рукой сняло.

«Ку-ка-ре-ку!»

– Ага! Сейчас будем крики петуха считать, как у Гоголя, – подумала вслух роскошная брюнетка и повернулась на другой бок.

Но ничего не вышло! Пернатый орал нагло, надрывно, даже будто бы ехидно:

«Ку-ка-ре-ку!»

Марийка Синицына тяжело вздохнула. Сначала откинула одеяло, собираясь встать, потом, словно передумав, наоборот, натянула его на голову.

– Вот же ж зараза! – раздосадованно фыркнула она. – Сенькин или Ленькин?

Она чуть вытянула шею, прислушалась.

«Ку-ка-ре-ку!»

Словно по заказу, снова завел свою дрель… тьфу, трель петух.

«Ле-е-енькин! Горлопан! Весь в хозяина! Может, ему тоже что-нибудь подсыпать?» – Марийка всерьез задумалась.

Ленька Барышников за разными снадобьями приходил часто. С женой у него были нелады, так он и заказывал у деревенской знахарки чего-нибудь, чтоб жене ночи больше нравились.

Но недуга своего стеснялся чуть не до смерти, а потому выдумывал для всех деревенских то зуб больной, то несварение, то «нервы».

В общем, по деревне уж слухи поползли, что не просто так Ленька вечно у Марийки, а баба его дома злая.

«Ку-ка-ре-ку-у-у-у!»

Снова заорал на полсела пернатый, укрепляя Марийку в своем решении.

– Точно! – она плотоядно улыбнулась. – Подсыплю! Снотворного, в смысле! А что? Хозяину – бодрящего, петуху – успокоительного. Неплохая мысль!

Ухмыляясь своей выдумке, деревенская дама все же откинула одеяло, спустила ноги с кровати, посидела чуть-чуть в еще темной комнате, привыкая к утру.

На дворе стояла еще не поздняя, но уже и не ранняя весна. Снег сошел, даже местами трава позеленела, днем солнышко вовсю старалось, прогревало землю. Во двор уже можно было выскочить и просто в кофте, но вот по утрам еще было зябко. На часах было почти пять, но небо едва серело, а рассвет еще и не думал заниматься. Только над лесом слегка зарозовела полоса.

Хозяйства у Марийки не было. Кормить, доить, на выгон отправлять никого не надо было. Но и валяться в кровати до полудня было ей несвойственно. Медленно ступая по прохладному полу, она нащупала тапки, потянулась за красивым, ярким халатом.

Дел она себе запланировала много: сегодня деревенская знахарка собиралась пройти по полю посмотреть первоцветы. Хорошая ведунья знает, что трава еще не в своей силе. Сбор в июле – августе идет. Но для ее, Марийкиной деятельности, и первоцветы подходили.

Потом она хотела съездить в город: был у нее обширный список покупок – и в аптеке, и на рынке, да и работы запланировала она немало.

Знахарка вышла в кухню, вздохнула полной грудью и замерла, глядя в окно.

Домик у нее был старенький, уже покосившийся, еще бабушкин. Помнил он много лиц, много разговоров. Давно уставший, неприглядный домик. Но вот в маленькой кухне было окно. Непрактичное, по деревенским меркам, – чуть не на полстены.

Марийка помнила, как дед ворчал, что надо его заложить: а то шкаф не повесить, да и холодно зимой.

Но бабушка это окно упрямо отвоевывала. И сейчас Марийка прекрасно понимала почему.

Вид из него открывался невообразимый! Крайний дом на деревне именно этой стороной выходил на реку. Если свет не включать, можно долго стоять у темного окна и смотреть, как сначала медленно сереет, а потом робко розовеет небо, как украшается тонкими яркими всполохами на рассвете дальний горизонт, как лениво рассеивается белесая дымка над водой, открывая гладь реки. Сначала она кажется свинцовой, тяжелой, а потом по ней пробегают робкие золотые дорожки, и в них дрожащими пятнами отражаются черные, еще сонные силуэты верб. Где-то в стороне хмыкает просыпающаяся корова, лениво тявкнет собака – и все это будто бы только подчеркивает вязкую, спокойную тишину рассвета. Стоишь не дыша и чувствуешь, как дом просыпается вместе с рекой, как темные стены понемногу наполняются мягким розовым светом, и кажется, что, если шевельнуться, кашлянуть или щелкнуть выключателем, это хрупкое утреннее волшебство рассыплется, как тонкий лед у самого берега.

Улыбнувшись своим мыслям, Марийка шагнула вперед. И, по-прежнему не включая свет и глядя в окно, потянулась к крану, чтобы набрать себе стакан воды.

Кухню свою Марийка знала на ощупь всю: хоть среди ночи с закрытыми глазами могла найти любую ложку, любую поварешку, но тут ее рука наткнулась на что-то неожиданное, чавкающее, мягкое, скользкое!

Ведьмочка оторопела, скривилась, дернулась…

– А-а-а-а-а-а!!! – крик огласил весь пустой дом и, скорее всего, двор.

Тоже, к сожалению, пустой.

Марийка от раковины не отшатнулась – отпрыгнула, как от раскаленной печки! Боком больно врезалась в угол стола, мизинцем зацепила ножку стула, тот жалобно скрипнул и повалился, а она, цепляясь пальцами за воздух, попятилась к стене, туда, где должны были быть так несправедливо проигнорированные ею выключатели.

Рука судорожно зашарила по шершавой, холодной стене, нашла заветную кнопку, пальцы вжались до побелевших костяшек.

Щелк! Щелк!

Ничего. Совершенно ничего. Ни вспышки, ни жалкой искорки.

Зато появился другой звук: низкий, равномерный гул.

Будто где-то совсем рядом, за тонкой стеной, нехотя завелся старый мотор или лениво раскручивался чей-то невидимый пропеллер. Звук нарастал, вибрировал в воздухе, отдавался в грудной клетке.

Ведьмочка замерла, распахнула глаза, ошарашенно оглянулась.

Свет так и не включился, но в уже светлеющей серой кухне она отчетливо увидела, как вздрогнули, дернулись, звякнули и… сорвались с места лопатки и поварешки, висевшие над плитой!

Они разом словно ожили: закачались, задребезжали, одна лопатка с грохотом рухнула на плиту, другая шлепнулась на пол. Сами собой из ящиков стали выпрыгивать кастрюли, тяжело бухаясь дном об пол, поехали по столу оставленные на сушилке ножи и вилки, звонко подпрыгивая и перескакивая через стыки столешницы. Чайник на плите дрогнул, покатился и свалился на бок, загрохотал, завибрировал, как бешеный.