Больше, чем ненависть

Глава 1. Вскрытие

Тэтчер

Двенадцать минут. Я знал точно, потому что смотрел на часы дважды — и оба раза заставлял себя не смотреть в третий.

Мотор заглушен. Руки лежали на руле. Не потому, что это было нужно, а потому что им требовалось куда-то деться.

Я смотрел на вывеску клиники сквозь лобовое стекло и думал о том, что правда уже существует. Она уже есть. Она лежит там, на стойке регистратуры, в запечатанном конверте, и ей совершенно всё равно, готов я её получить или нет.

Я медленно выдохнул, толкнул дверь и вышел. Она захлопнулась с глухим щелчком, и звук этот прокатился по пустой парковке, как финальная точка в предложении, которое я ещё не дочитал.

Снаружи было неожиданно тепло для начала мая. Сиэтл иногда позволял себе такое — день без дождя, без низкого серого неба, без привычной влажной пелены. Солнце лежало на асфальте золотыми пятнами, в кустах у входа цвело что-то сиреневое и бессмысленно красивое.

Я смотрел на эти цветы секунду. Потом отвёл взгляд и пошёл к входу.

Частная клиника изнутри пахла деньгами и спокойствием. На мягких диванах у окна сидели люди с журналами в руках — кто-то улыбался в телефон, кто-то вполголоса разговаривал. И весь этот пузырь благополучия ударил меня по нервам острее, чем если бы здесь кричали.

Стойка регистратуры располагалась прямо напротив входа. За ней сидела девушка лет двадцати пяти, с собранными в аккуратный узел светлыми волосами и такой профессиональной улыбкой, которую, кажется, отдельно преподают на курсах клиентского сервиса.

Бейдж на лацкане — Сара. Она посмотрела на меня с тем особым выражением, которое умеют делать только люди, привыкшие встречать незнакомцев, — приветливо и одновременно совершенно без любопытства.

— Добрый день, — сказала она. — Чем могу помочь?

— Тэтчер Ковингтон. Я за результатами теста ДНК.

Её лицо не изменилось ни на миллиметр. Сара кивнула, развернулась к монитору, пробежала пальцами по клавиатуре.

— Одну секунду.

Я положил руку на стойку, открытую ладонь — и почти сразу убрал её. Сжал пальцы. Разжал. Снова сжал. Я не осознавал, что начал отбивать дробь подушечками пальцев по стеклу, пока не поймал своё отражение в полированной поверхности стойки и не увидел этот жест со стороны.

Остановился.

— Прошу прощения за ожидание.

Сара вернулась из-за перегородки быстро, почти бесшумно — с белым конвертом в руке. Плотная бумага, фирменный логотип клиники в левом верхнем углу. Запечатан. Конечно, запечатан.

— Вот, пожалуйста. — Она протянула его через стойку с той же ровной улыбкой. — Держите.

— Спасибо.

Я убрал конверт во внутренний карман пиджака не глядя, почти механически — и развернулся к выходу раньше, чем Сара успела что-то добавить. Пять шагов до двери. Три. Один. Стеклянные створки разошлись в стороны, выпустив меня обратно на солнце.

Я сел в машину и захлопнул дверь.

Плотная, давящая тишина замкнутого пространства, накрыла меня сразу. Я медленно достал конверт и положил его на колени.

Я мог завести машину прямо сейчас. Уехать. Сделать вид, что мне нужно подумать ещё — день, два, неделю. Я был достаточно хорош в том, чтобы тянуть время, когда это было необходимо.

Но пластырь лучше отрывать сразу.

Взяв конверт в руки, я подцепил его край и вскрыл. Звук рвущейся бумаги разорвал тишину салона. Пальцы, наконец, дрогнули, когда я вытащил сложенный вдвое лист.

Мой взгляд скользнул к первой строчке — той самой, единственной, ради которой всё это было затеяно, и остановился.

Я не двигался. Не моргал. Просто читал одно и то же снова и снова, как будто текст мог измениться, если смотреть достаточно долго.

Он не изменился.

Я сложил лист — резче, чем нужно и убрал его обратно в конверт. Откинулся на спинку сиденья и повернул ключ зажигания.

В голове крутилась одна мысль. Не о том, что было написано в первой строчке. Даже не о том, что это вообще значит — для меня, для неё, для всего, что между нами успело произойти.

О другом.

Зачем это нужно было скрывать.

Ложь всегда имеет цену. Я знал это лучше, чем кто-либо — я вырос в семье юриста, я сам стал юристом, я слышал больше лжи, чем большинство людей слышат за три жизни. Я умею распознавать её по запаху, по паузе, по тому, как человек смотрит чуть левее твоих глаз, когда говорит что-то, во что сам не верит.

И кто-то — кто-то очень близкий, кто-то, кому я доверял, смотрел мне чуть левее глаз.

Зачем?

Я слишком хорошо умею задавать этот вопрос. И слишком хорошо знаю, что он редко ведёт к ответам, которые хочется услышать.