Больше не возвращайся

Глава 8

Вечером, когда мы с дочкой возвращаемся домой на такси, в доме на первом этаже в окнах горит свет. Я замечаю это сразу, когда мы с дочкой входим во двор.

– А почему папа с нами не поехал? – интересуется малышка, а я не знаю, что ответить маленькой девочке.

– Папа ещё не окреп после больницы, – говорю, ощущая укол совести в самое сердце.

Да, Ася, сказочница из тебя – отменная. И сколько ещё придётся сочинять, ради блага детской психики? Это только одному богу известно, а у меня пока что нет иного варианта.

– Папочка плохо себя чувствует? – продолжает Соня.

– Он медленно, но идёт на поправку.

Ага, на поправку Лев не идёт, а просто бежит, раз бухал вчера с Матвеем, будто у него ничего не болит!

Оказавшись на крыльце, делаю глубокий вдох. Нет, ничего плохого случиться не может. При Соне Лев не позволит себе лишнего, зато потом… А потом – как-нибудь уже разберёмся. Будет как будет. Стельмах всё равно не оставил мне никакого выбора.

Опустив ручку вниз, толкаю дверь от себя и отхожу в сторону, пропуская Соню первой войти в дом. В коридоре дочка снимает с себя ботинки и куртку, спешит в гостиную, откуда доносится шум – похоже, Стельмах смотрит телевизор, что на него не очень похоже.

– Папа! Папочка! – выкрикивает малышка, вбегая в гостиную.

От злости я готова едва не зарычать на Стельмаха. Что ж он делает с нами? Неужели не жалко Соню? Совсем внутри ничего не отзывается, когда ребёнок бежит к нему навстречу, называя папочкой?

Поборов в себе приступ раздражения, всё-таки иду следом за дочерью в гостиную. Как я и предполагала, Лев смотрел телевизор в гостиной, но когда мы с дочерью появились дома, он немного оживился, и теперь с едва заметной улыбкой на губах слушает рассказы Сони.

Упёршись плечом в дверной косяк, я скрещиваю руки на груди крест-накрест. На Стельмаха смотрю исподлобья. Какое лицемерие с его стороны: делать вид, что ничего не происходит, общаясь с моей малышкой по-прежнему. Боится разбивать Соне сердце? Как-то уже не верится в это благородство.

– Ась, а ты куда? – летит мне в спину, когда я, не сказав ни слова, молча покидаю гостиную.

– Пойду наверх переодеться, – отвечаю, не обернувшись.

Оказавшись в спальне на втором этаже, со всей злостью сжимаю руки в кулаках. Злость накатывает удушливой волной. Ничего не могу с собой поделать, хочется кричать от бессилия. Но я не кричу, а кусаю нижнюю губу до тех пор, пока во рту не появляется солоноватый привкус крови.

***

Поздним вечером перед сном Лев заглядывает ко мне в спальню, предварительно постучав в дверь. Отложив в сторону книгу, которую только что читала, скашиваю взгляд на Стельмаха.

– Можно войти? – виновато опускает глаза в пол.

– Входи, – цежу через зубы.

Медленной поступью Стельмах приближается к супружеской кровати, где до недавнего времени мы ещё спали вдвоём, но больше уже точно не будем спать.

– Я хотел поговорить, Ась. Вчера как-то по-дурацки у нас получилось, толком ничего не решили, – начинает Лев, а меня бомбит от возмущения.

– Да неужели? А, по-моему, ты вчера мне всё доходчиво объяснил. Решение ты принял сам, моё мнение тебя не волнует – это ты дал понять очень чётко.

– Я выпил лишнего и, возможно, был резким. Прости, если тебя обидел.

– Обидел? Да нет, Стельмах, ты меня вчера в лепёшку раскатал.

– Ещё раз прошу меня простить, я не хотел тебя так сильно обидеть, – тянет резину Стельмах, только зачем? Пусть уже скажет обо всё прямо. Пусть добьёт меня окончательно. Больнее уже не будет.

– Что ты там хотел? О чём нам нужно поговорить?

– О том, что делать дальше. Матвей. Соня. Они чужие друг другу. Если сейчас Соне обо всём рассказать, то это будет неправильно с нашей стороны, стороны взрослых.

– Да неужели? Разве тебя заботит моя дочь?

– Ася, перестань ёрничать, – смотрит на меня, нахмурив лоб, – Соня не чужая мне. Я до сих пор считаю её своей дочкой. И всегда буду считать, чтобы не случилось.

– Угу, конечно, Лев. Конечно.

– Перестань, прошу тебя. Я к тебе со всей серьёзностью. Давай без вот этих твоих реплик?

– Я постараюсь.

– Я думаю, будет правильно не торопить события и подумать, как правильно познакомить родного отца с дочерью, чтоб всем было хорошо. Но есть кое-что ещё. Я забыл тебе об этом сказать, хотя должен был вчера начать с этого наш разговор.

Я напрягаюсь, не понимая, к чему ведёт Стельмах. Что-то этот весь его разговор – как вилами по воде, абстрактно обо всём сразу и ни о чём по факту.

– Мне назначили первый курс реабилитации. Я уезжаю завтра. Билет на поезд уже куплен. У тебя будет двадцать четыре дня обо всём подумать, Ася.

– Это я должна подумать? – моё терпение висит на тонком волоске. Кажется, ещё одна неудачно брошенная Стельмахом фраза и я сама потребую развода!

– Не горячись. Ты же мать Софии и знаешь лучше всех, как правильно поступить. Но как раньше продолжаться не может, вчера я тебе объяснил – почему.

Меня трясёт от накативших эмоций. Но живя под одной крышей со Стельмахом восемь лет, я научилась себя сдерживать, держать всё под контролем.

– Хорошо, Лев. У тебя тоже будет двадцать четыре дня обо всём подумать. Возможно, реабилитация пойдёт на пользу не только твоему телу, но и сердцу. Хотя нет. Сердца у тебя нет, Стельмах. В этом я вчера сама убедилась.