Болван

Подвиг

Аркадий Романович выполз из-под раковины с закапанным грязной водой лицом и перепачканными руками.
– Ну что там, заяц? – осторожно спросила мать.
Аркадий давно свыкся с этим невыносимо нежным прозвищем.
– Сифон… Прокладки старые, загрубели. Надо сантехника звать. Я сам не сделаю.
– А-а, ну ладно, ладно. Молодец, Аркаша! Иди во двор, руки помой.
Аркадий размял затекшие плечи и, многозначительно вздохнув, пошел к уличному рукомойнику.
Никакого сантехника бы не потребовалось, будь жив дед. 
«Последний из могикан!»
Аркадий с трудом намылил руки окостенелым хозяйственным мылом. Вымыл и вытер лицо.
Чувствуя в сердце назойливый зуд, требующий сейчас же совершить что-то полезное, Аркадий засучил рукава рубашки, взял топор и принялся колоть сложенные возле бани дрова.
По старой, ещё в детстве укоренившейся привычке, он воображал, что раскалывает головы злодеев. 
«Нет, конечно, не головы...»
Аркадий не был настолько кровожаден.
«Скорее их личности, их предательские души в корявых древесных оболочках!»
Многие из тех, кого он ненавидел, умерли еще до его рождения. А куда было переселяться их душонкам? Только в дрова!
Нарубившись до онемелых рук, Аркадий Романович выпил на кухне воды из холодного самовара, спросил мать о ее самочувствии и, улегшись на кровать в своей комнате, начал перечитывать трактат Клаузевица «О войне».
«О войне...»
Аркадий знал о ней более, чем достаточно. Из книг. Ганнибал и Александр Македонский, Карл XII и Фридрих Великий, Суворов и Наполеон, Черчилль и Гитлер. Он хорошо представлял себя в роли тех, для кого война сводилась к стрелкам и флажкам на карте, либо к бушующему человеческому океану под косогором, с которого полководец невозмутимо наблюдает за ходом битвы.
То, что в своей жизни увидел и испытал сам Аркадий Романович было похоже не на войну, а на разлагающий бред. Он никому об этом не рассказывал, кроме матери. Но даже ей раскрыл не все.
Он прибыл в Афганистан младшим лейтенантом, когда война уже перевалила за половину. Пробыл там всего месяц. Моджахеды стреляли с далеких холмов редко и почти наугад. Им отвечали минометным огнем. По-настоящему боялись только снайперов и мин (чаще всего своих же собственных).
Вечером двадцать седьмого дня Аркадий ехал в колонне, трясясь на броне лязгающего БТР-а. Он не спал больше двух суток и, несмотря на адский шум, тряску и пыль, то и дело клевал носом.
Что-то грохнуло. Удар горячего воздуха сшиб его на землю. Он ничего не слышал, в ушах звенело. Грудь, плечо и ребра горели, словно каждый сантиметр кожи изрезали бритвой.
Аркадий видел, как вспыхнул ехавший впереди броневик, подбитый из РПГ. 
Он тряс головой, жмурил глаза, в панике пытался нашарить автомат.
Нашел чью-то кисть со скрюченными пальцами.
Когда бой закончился, Аркадия отыскали под колесами «Урала», лежащего без чувств в мокрых штанах. Его контузило и посекло осколками. 
Находясь в госпитале, Аркадий, как помешанный, раз за разом умолял врачей вернуть его домой, дрожал и не мог держать ложку.
Ему потребовалось полгода, чтобы оправиться от шока. И ещё пять лет, чтобы выйти из чудовищной депрессии, вызванной осознанием своего позора. 
Единственным человеком в его жизни стала мать. Единственным делом – чтение книг.
Будучи уже давно комиссован, Аркадий с началом Чеченской войны принялся учить симптомы контузии, чтобы (он молил об этом вселенную) никогда больше не вернуться в пережитый ад.
Злоба и презрение к себе, которые он испытывал постоянно, даже в сновидениях, тихо бродили в крови, отравляя душу и перекраивая сознание. Он искал виновных в своем жизненном провале. Тех, кто неверно его воспитал, не показал, что значит быть сильным, не приучил смотреть смерти в глаза. Он чувствовал, что если бы оказался в четырнадцатом году в Восточной Пруссии, а не в загаженном Афганистане, если бы воевал с европейцами, а не с душманской нечистью, то непременно стал бы тем, на кого с давних пор не смел и равняться.
Во всем была виновата страна! Орел не сможет воспарить, если всю жизнь рос в курятнике и клевал пшено. Десятилетия отрицательного отбора сделали свое дело! 
«Что могло вырасти из ребенка, которого с пеленок учили любить пятидесятилетнего «дедушку» Ленина и восторгаться пьесой «На дне»? Ребенка, чей отец по ночам плакал от зависти к приятелю, ездившему на «Волге»?»
От этого нельзя было отречься. От этого нельзя было спрятаться. И жить с этим тоже было, в общем-то, невозможно.
Аркадий вспоминал своего деда. Сверхчеловека, прошедшего войну, работавшего на шахте, в одиночку построившего дачу и до последних дней сохранявшего бодрость и ясность ума. Он фантазировал, что не случись советской власти, каждый третий мужчина в стране был бы таким...
Аркадий много бы отдал, чтобы проснуться другим человеком. Не таким, как дед (он при всех своих достоинствах все же был плоть от плоти деревня), но кем-нибудь столь же бесстрашным и непробиваемым. Если б ему предложили, он бы без долгих колебаний начал жить заново. Разумеется, в другой России в иную эпоху.
У него не было здесь даже женщины.
На столе зазвонил мобильник. (Благодаря бандитским подачкам Аркадий и его мать, наконец, узнали, что такое телефон без диска и проводов).
– Алло!
– Аркадий Романович?
– Да. Я вас слушаю.
В телефоне звучал незнакомый, но располагающий к себе женский голос. Это было странно, поскольку номер Аркадия знали всего два человека на планете: он и мать.
–  Здравствуйте! 
– С кем имею честь?
– Я представляю ветеранскую организацию «Несокрушимый обелиск». Мы узнали о вашем подвиге и были бы счастливы, если бы вы обнародовали свои воспоминания.
– Откуда у вас мой телефон? – мрачно спросил Аркадий.
Неизвестная организация с банально-казенным названием не внушала ни малейшего доверия. Упоминание подвига пробудило в сердце недобрый морок: это была либо ошибка, либо, в худшем случае, чья-то гнусная провокация. Похоже кто-то прекрасно знал про его «подвиги» и с какой-то целью захотел вынести их на всеобщее обозрение. От одной такой мысли Аркадию захотелось немедленно послать даму ко всем чертям и отключить телефон.
– Пятнадцать лет назад под Кандагаром вы спасли множество жизней. Насколько нам известно, вас даже не наградили… 
– Вы меня с кем-то спутали.
– Но как же… 
– Всего доброго!
Аркадий швырнул телефон на кровать. 
– С-суки! Сколько можно! Падальщики… 
Ночью он долго не мог заснуть. Ерзал, хлопал глазами, тщетно пытался выправить одеяло в спутанном мешке пододеяльника. Вспоминал, кому, когда и где мог дать свой номер.
Потом он провалился в сон и увидел то, во что никогда и ни за что не решился бы поверить в здравом уме.
Все начиналось так же, как в тот проклятый вечер. Аркадий клевал носом, сидя на броне. Взрыв. Он уже на земле. Кругом крики, выстрелы. Вспыхивает БТР.
Настали минуты, которых Аркадий решительно не помнил. 
Он смог найти свой автомат. Да, да, он его нашел! Он бежал вдоль колонны, стреляя короткими очередями по мутным теням на каменистых склонах. 
Потом он прятался за танком с разбитой гусеницей. Видел вспыхнувший белым облаком и прошипевший прямо над головой гранатометный выстрел.
Затем разглядел несколько смуглолицых фигур в лохмотьях, которые, пригнувшись, спускались к нему с холма, то и дело стреляя и перекрикиваясь на тарабарщине. Шум сражения словно бы начал стихать. Ему почудилось, будто он единственный во всей роте остался в живых.
А дальше… Кажется, он завалил двоих. Третий хотел швырнуть гранату, но получил пулю в колено и сам же на ней подорвался.
Когда он бросился к хвосту колонны, то краем глаза увидел совсем рядом чью-то бородатую рожу. Подобравшийся с другой стороны душман замахнулся прикладом, но Аркадий, увернувшись, успел разрядить последний патрон ему в живот.
Потом он залег под грузовиком, сжимая в окаменевшем кулаке нож. Он ждал конца, каким бы тот ни был.
Аркадий проснулся в рассветных сумерках, слушая далекий крик петуха и щебет ранних пташек.
Это не могло быть пустым видением. Слишком реалистично. Все так и было. Память просто подло вычеркнула правду на долгие пятнадцать лет, оставив лишь одну посттравматическую мерзость.
Аркадий мучительно стиснул зубы, раздираемый сомнениями. Он знал, что сон не мог ему солгать. 
«Такие сны не лгут!»
Он нередко вспоминал во сне мелодии и фразы из фильмов, которые забыл давным-давно. Это была специфическая черта его памяти. Видимо телефонный разговор дал толчок, обрушивший стену многолетнего забвения.
После завтрака Аркадий позвонил в «Несокрушимый обелиск» и, ничего не объяснив матери, уехал в Москву. 
Вечером мать увидела его бодро шагающего домой по дороге, с улыбкой на лице и горящими (чего с Аркадием давным-давно не бывало) глазами.
– Что с тобой, заяц?
– Я вернулся, мама! – Аркадий, сияя от счастья, взял ее за плечи.
– Чего?
– Я… вернулся! Вернулся с войны!
–  Ты че выпил, что ль?
–  А… считай что да! Я писатель, слышишь! Я буду писать!
– Про кого?
– Буду писать про то, что со мной было! Правду! Люди хотят знать! Им интересно, понимаешь? Я… я все вспомнил, мама!
– Н-ну ладно. Иди ужинать! Потом расскажешь.
Аркадий обнял и поцеловал мать, звонко чеканя шаг, направился в дом. Это было похоже на избавление от затяжной болезни, на выход из тяжкого похмелья, на окончание дрянного тягучего сна. Впервые за треть жизни он чувствовал себя полностью живым.