Бонусы2: Жестокий любимый, Вампиры, Лед, Измена, Риккардо.

Зов черной крови 1/3

Клайд

Утро начиналось мягко, как теплое прикосновение к щеке. Лучи солнца просачивались сквозь полупрозрачные занавеси, падая на деревянный пол нашей спальни, словно не спеша напоминали: мы живы, мы здесь, все позади. За окном плескалось озеро, тихо, как дыхание спящего ребенка. Я никогда не думал, что смогу ощущать мир таким — не как поле боя, не как угрозу, а как дом. Дом, в котором каждое утро начиналось с детского смеха и запаха лаванды от ее кожи.

Я сидел на полу, пока Мелисса — наша дочь — вертелась передо мной, и что-то тараторила себе под нос. Волосы у нее были как у Оникс — светлые, мягкие, с золотистым отливом, непослушные. Я держал в руках резинку с маленьким розовым бантом и, клянусь, справиться с оборотнем в ярости было проще, чем попасть в эту резинку с первого раза. Она хихикала, когда я запутывался, и называла меня «медведем в крошечной ловушке». Я не знал, где она выучила это выражение, но оно подходило идеально. Я пытался быть строгим — сказать, чтобы сидела смирно, но сам же и срывался в смешок, потому что когда эта девочка смотрела на меня снизу вверх с точностью взгляда своей матери, я был уже не Клайд, не глава клана, не воин — я был просто отец, бесконечно влюбленный в двух женщин, которые сделали его человеком.

Оникс стояла у порога кухни, прижав к груди кружку с чаем. Я чувствовал ее взгляд — спокойный, но пристальный. Она была расслабленной, но в глазах таился отсвет чего-то тревожного. Не страха — скорее настороженности, как будто даже спустя пять лет, даже в этом доме, построенном с нуля посреди тишины, она все еще ждала, что за поворотом случится что-то... большее. Война оставляет следы даже в тех, кто ее выиграл. Я знал это по себе. Но сейчас — в этот миг — мы были в безопасности.

— Я справился, — сказал я с видом победителя, завязав бантик. Мелисса радостно захлопала в ладоши и обернулась, чтобы показать маме результат. Оникс улыбнулась, но уголки ее губ дрогнули, выдавая что-то глубже. Она подошла к нам, села на подлокотник кресла и провела пальцами по моей щеке, мимолетно, но достаточно, чтобы остановить дыхание на секунду.

— Я могла бы и сама, — сказала она почти шепотом, и я понял, что речь шла не о прическе. Оникс никогда не говорила прямо о том, как держит под контролем свои страхи, свою дикую силу, свою жажду — но я знал, она все еще учится. И она не сдается.

— Я знаю, — ответил я так же тихо. — Но я хочу быть рядом даже в том, что ты можешь сделать сама. Это и есть семья, да?

Она кивнула, и в этот момент мне показалось, что я снова вижу ее той, какой она была в первый день — не девочкой, которую надо было спасать, а женщиной, в которой живет что-то древнее, первобытное и прекрасное. Я подхватил Мелиссу на руки, она завизжала от восторга, схватилась за мою шею и начала болтать ногами в воздухе. Оникс засмеялась, вскинула голову, и я поклялся себе, что этот звук я буду защищать до последней капли своей бессмертной крови.

В этом доме было все, что имело смысл. И все, что я считал проклятьем, оказалось самым важным подарком в моей жизни.

Я чувствовал это еще до того, как заметил. Что-то сдвинулось в пространстве. Не резкий запах, не звук, не вибрация — просто изменение в самой ткани реальности, как если бы кто-то провел когтями по стеклу между мирами. Дом был тихим. Мелисса играла на втором этаже с одной из старых деревянных кукол Оникс, а она сама, босая, с чашкой кофе в руках, листала старую книгу на подоконнике, где солнце пробивалось сквозь стекло мягкими золотыми тенями.

Тишину нарушил хлопок. Не стук, не шаг. Хлопок — короткий, глухой. Я обернулся к окну кухни. Там, на перилах веранды, сидела сова. Огромная. С темно-серыми перьями, глазами цвета застывшей смолы и неестественно неподвижной. Она смотрела прямо на меня, как будто ждала, будто уже знала, что я выйду.

Я открыл дверь, и она не улетела. Наоборот — вытянула лапу, на которой была привязана плотная, темно-красная лента. К ней крепилось письмо.

Запах крови ударил сразу. Не свежей. Старой. Консервированной древностью, впитанной в пергамент. Я осторожно развязал ленту, сова все так же беззвучно смотрела мне в глаза, и только когда письмо оказалось у меня в руках, она взмахнула крыльями и исчезла, растворившись в воздухе, как мираж.