Борьба за выживание

Дедуля

Тольдик! Тащи его, не отпусти! – весело кричал дед с берега своему 15-летнему внуку. А внук стоял на самодельном плоту и с трудом тянул удочку, на которую поймалась огромная щука. Наконец рыба забарахталась на бревенчатом полу «корабля», дедушка прибежал на помощь, и они с богатой добычей отправились к своей даче.

Дача стояла в котловине, в удалении от других дач, утопала в зелени и была окружена высоким светло-коричневым за­бором. Внутри всё было приспособлено для благополучной жизни летом и зимой.

Мать Тольдика, женщина добрейшей души, с нетерпе­нием ждала рыболовов к обеду.

Семья расположилась за столом, и дед принялся рассказывать одну из своих интереснейших историй. Он был обаятельным человеком, блестящим рассказчиком, и слушали его всегда, затаив дыхание. Вообще домочадцы в нем души не чаяли: он излучал свет и тепло. Никто никогда не видел деда недовольным или ворчливым. Никогда и ни на кого он не повышал голоса.

Тольдику было три года, когда его отец погиб на фронте, и с тех пор они с матерью поселились в большой московской квартире деда, давно овдовевшего. Он обожал свою дочь Линду, похожую на мать, называл ее нежно «Диди» и жениться вторично не собирался. Внуку он старался заменить отца, заботился об его воспитании, сам выбирал для него книги. Почти каждый день дед после тяжелой ответственной работы находил время читать Тольдику. Где служил дед, в семье не знали. Знали только, что на секретной работе, часто и по ночам, и что расспрашивать его ни о чем нельзя.

С детских лет он прививал ребенку чувства благородства, чести и люб­ви. Вместе с дочерью, которая не работала и полностью посвятила себя сыну, он научил мальчика понимать классическую музыку и литературу.

В семье царила атмосфера тепла и радости, и всё благодаря старани­ям деда. На него буквально молились. Тольдик называл своего любимца «мой дедуля», да и имя Витольд (Тольдик) было в честь деда.

Так жили они, бесконечно любя друг друга, но довольно замкнуто. Посторонние редко появлялись в доме. Уже став юношей, мальчик по-прежнему любил общаться с дедом. Он обсуждал с ним прочитанные книги, рас­сказывал о своих товарищах и даже о своих первых романах. Дедуля во всё вникал, всё мог понять, давал советы, стараясь оградить внука от зла и скрывая от него тёмные стороны жизни. Говорили они на разные темы, только никогда не касались политических вопросов. Да и никто в семье политикой не интересовался.

Мальчик вырос добрым и отзывчивым. Был очень привязан к дому. В институте он полюбил девушку, кроткую и приветливую. Вскоре они поженились. У них родился сын, и Тольдик назвал его именем любимого дедули – Витольдом, в семье его называли Витек. Деда к тому времени уже не было. Но они продолжали жить всё в той же роскошной квартире, где в гостиной, детской и кабинете висели огромные портреты деда. Летом семья по-прежнему выезжала на свою любимую дачу. Дед всегда казался присутствующим среди живых.

Шли годы. Тольдик работал в научно-исследовательском институте, защитил диссертацию, жена работала вместе с ним. Сын поступил в институт. Диди состарилась, но по-прежнему занималась хозяйством. Как всегда, по традиции, в доме царили тихая радость и светлые вос­поминания о дедуле.

Витек походил на деда не только внешне. Как и дед, он был очень добрым. В доме появилось много друзей. Молодёжь была захвачена политическими событиями в стране. Началась эпоха перестройки и гласности, и жить вне политики стало невозможно. Тольдик сочувство­вал сыну и его друзьям и по настоянию сына читал ошеломляющие публикации. «Дедуля, конечно, не мог не знать о том, что творилось вокруг и, наверное, очень страдал, но меня он оберегал от тяжелых впечатлений», – как-то сказал он матери. «Он и меня оберегал, – от­ветила она. – Какой же это был редкий человек!» И Диди с любовью и благодарностью посмотрела на портрет.

Однажды Витек, убегая с друзьями, дал отцу книгу. «Посмотри, я ещё не читал, наверное, тебе будет интересно». Тольдик удобно расположился в своём кабинете, доставшемся ему от деда, и принялся читать. Это были воспоминания бывшего заключенного, прошедшего через ужасы тюрьмы и каторги, чудом оставшегося живым, хоть и искалеченным.

Он писал о пыточной Сухановской тюрьме, куда его перевели с Лубянки, потому что он отказался подписать сфабрикованные показания. Его пытали два следователя по конвейеру. Он не спал уже несколько суток. Следователи сменяли друг друга. Особенно зверствовал один. Его звали Витольд Христофорович Юрикас...»

У Тольдика сдавило горло, в глазах потемнело. Но дед научил его быть мужественным, и, взяв себя в руки, он продолжал читать: «...Он был настоящим садистом. Он так изощренно издевался над жертвой, что у нее не оставалось ни физических, ни моральных сил». Однажды, когда истерзанный муками подследственный стоял и упорно молчал, следователь снял телефонную трубку, набрал какой-то номер. И лицо зверя преобразилось. «Я, не веря своим ушам, услышал человеческий голос, выражающий человеческие чувства: «Диди, не волнуйся, родная. Я же говорил с доктором. Это не опасно. Я скоро приеду, дружочек».

Ни страшные пытки, ни ужас бессонных ночей, ничто не могло сломить меня, а тут я потерял сознание...»

Книга выпала из рук Витольда. «Не может быть... Дедуля?!» Он поднял книгу и ещё раз перечитал страшное свидетельство. «Может, однофамилец, – пытался он успокоить себя. – Бывают же совпадения». Так ему хотелось, но он понимал, что речь идет о его лю­бимом деде. Слишком много совпадений.

Миновав гостиную, где, уютно устроившись в кресле и ничего не подозревая, дремала мать, Витольд вышел на улицу. Он шел куда глаза глядят. Воспоминания о счастливом «ДО» пере­плетались с теми ужасами, о которых он только что узнал. «Крушение трёх жизней! Дедуля! Что делать? Как жить дальше?!»