Бордо: Исповедь последнего зрителя

Симптом №2: Обонятельные галлюцинации

Второй день в «Бордо» начался для Клервиса не со скрежета заслонок, а с тихого, навязчивого гула в висках. Ночь, проведенная в борьбе со сном и образами танцующего призрака, оставила на его лице синеватые тени под глазами. Каждое движение требовало усилия, будто воздух в больнице стал густым, как сироп. Но хуже физической усталости была внутренняя тревога, зудящее знание, которое он не мог никому доверить.

Он ловил на себе взгляды санитаров. Казалось, они видят эту перемену в нем. Старший санитар Жан, проходя мимо, бросил небрежно:
— Что-то ты, Бушер, на себя не похож. Ночью небось по коридорам шастал? Здесь это не приветствуется.
В его голосе сквозила не просто грубость, а настороженность, будто он улавливал на Клервисе чужой, запретный запах.

Обход доктора Лафона стал для Клервиса пыткой. Холодный, методичный голос главврача, звучавший как приговор, теперь воспринимался иначе. Клервис смотрел на него не как на непререкаемый авторитет, а как на хранителя секрета. Что знал этот человек с каменным лицом? Знает ли он, что в его больнице вальсирует призрак?

Не выдержав, Клервис дождался момента, когда Лафон, делая пометки, ненадолго остался один в конце коридора.
— Доктор Лафон, можно вопрос? Не по пациенту.

Лафон медленно поднял голову. Его глаза, серые и бездонные, как озерная гладь в ноябре, уставились на практиканта, не выражая ни интереса, ни раздражения. Просто констатация факта: объект обратился к нему с звуком.
— Говорите, Бушер. Но кратко. Время — ресурс.

— Вчера… во время ночного дежурства… — Клервис почувствовал, как горло перехватывает. — Я видел… или мне показалось… в актовом зале… девушку. Не пациентку. В старинном платье. Она… танцевала.

Он выпалил это быстро, почти шёпотом, и тут же пожалел. Тишина, повисшая после его слов, была гуще и тяжелее любого крика. Лафон не моргнул. Он отложил планшет, медленно снял очки и начал протирать линзы безупречно белым платком, вынутой из нагрудного кармана.
— Девушку, — повторил он без интонации. — В старинном платье. Танцевала. В заброшенном зале.
Его голос был ровным, но в каждом слове чувствовалась ледяная сталь.
— Практикант Бушер, — начал он, надевая очки обратно. Его взгляд теперь казался увеличительным стеклом, под которым Клервис чувствовал себя презренным, дрожащим насекомым. — Вы находитесь в учреждении для лечения психических расстройств. Аура этого места, его история, стресс от первой практики — всё это может спровоцировать у впечатлительных натур… определённые проявления. То, что вы описываете, классифицируется как комплекс зрительных и, возможно, обонятельных галлюцинаций. Phantosmia olfactoria, если хотите научный термин. Запах вишни, не так ли?

Клервис похолодел. Он не упоминал запах.
— Я… возможно, — пробормотал он.

— Вы не «возможно», вы точно его чувствовали, — отрезал Лафон. Его губы чуть тронулись, но это не было улыбкой. Это было движение хищника, учуявшего слабину. — Это известный психосоматический феномен в старых зданиях. Оживление легенд. Суеверие. Опасное суеверие.
Он сделал шаг вперёд, и Клервис инстинктивно отступил.
— Позвольте дать вам совет, молодой человек, — голос Лафона понизился, став почти отеческим, но от этого только более пугающим. — Если вы дорожите своим будущем в медицине, а тем более своим рассудком, вы должны немедленно выбросить эту чушь из головы. Концентрируйтесь на фактах, на симптомах, на протоколах. Не ищите призраков. Потому что в этих стенах, — он медленно обвёл рукой коридор, — те, кто начинает их видеть, очень скоро сами становятся не наблюдателями, а объектами изучения. Вы понимаете, о чём я?

Угроза висела в воздухе, осязаемая и тяжёлая. «Сам загремишь сюда как пациент». Лафон не произнёс это вслух, но это читалось в каждом его слове, в леденящем взгляде.
— Я… понимаю, доктор, — выдавил Клервис.

— Отлично, — кивнул Лафон, и его лицо снова стало непроницаемой маской. — Тогда вернёмся к работе. И, Бушер… сегодня у вас снова ночное дежурство. В процедурном кабинете. Надеюсь, оно будет более… продуктивным.

Оставшуюся часть дня Клервис провёл в состоянии глухого, отупляющего недоумения. Слова Лафона крутились в голове, сталкиваясь с яркими, неоспоримыми воспоминаниями о вчерашнем: о холодном прикосновении, о багровом зрачке, о шелесте бархата. Кто был прав? Рациональный, циничный мир науки, где всё можно свести к диагнозу? Или его собственные чувства, та самая «проклятая чувствительность», которая всегда делала его чужим?

Он выполнял обязанности автоматически: разносил лекарства, помогал переворачивать тяжёлых больных, вносил записи в журналы. Но его мысли были там, в прошлой ночи. Он ловил себя на том, что принюхивается к воздуху, выискивая сладковатую, металлическую нотку. Он вздрагивал от каждого скрипа двери, ожидая увидеть в проёме тёмный силуэт.

Вечером, когда коридоры погрузились в полумрак, а тишину нарушали лишь далёкие шаги дежурного и чьё-то бормотание за стеной, Клервиса вновь оставили одного. Процедурный кабинет. То самое место, откуда он вчера ушёл навстречу призраку.

Он пытался читать, но буквы прыгали перед глазами. Он пытался разобрать инструменты, но его руки дрожали. Отчаяние и любопытство боролись в нём. Лафон велел забыть. Но как забыть то, что видел? Он чувствовал, что стоит на краю. С одной стороны — безопасное, скучное, рациональное будущее. С другой — пропасть тайны, манящая и смертельно опасная.

И тогда его взгляд упал на нижний ящик старого деревянного стола, за которым он сидел. Ящик был чуть приоткрыт, будто его недавно торопливо закрывали. Внутри, среди папок с бланками, Клервис заметил толстую, потрёпанную тетрадь в тёмно-коричневой коже. На корешке не было надписи.