Бордо: Исповедь последнего зрителя

Лё пассаж

"Знаете, чего я боюсь? Того, что сейчас всё закончится.

Вы знаете, как цветут вишни? Белоснежные лепестки падают в ритме, напоминающем безумный вальс, — кажется, что сад зачарован древним, неведомым проклятием. Их хрупкая красота манит, обещая вечность, но каждый вздох ветра здесь шепчет о той грани, где любовь сходит с ума и становится наваждением.

Сейчас я чувствую, что сошёл с ума... Нет, это не любовь... Это что-то странное, что-то, что не даёт мне покоя. Моя жизнь — это один миг, но какой.

Вишни... Вишни... Все эти вишни! Этот запах не даёт мне покоя, я чувствую его всегда и везде...

Нет... Нет, это не вишни, это страх. Ягода цвета алого, как кровь, — вот чего мне хочется сейчас."

— Твои мысли... Мысли такие... Такие живые... Ха-ха-ха...

Знакомый женский голос звучал где-то рядом. Кругом было темно. Клервис стоял посреди тьмы, оборачиваясь каждый раз, как она смеялась.

— Что происходит?

В ответ он слышал только смех, да и всё. Хохот увеличивался, он чувствовал едкий запах всё ближе, ничего не видя, он закрыл глаза.

Вдруг смех прекратился. Он открыл глаза в предвкушении того, что она стоит сзади, или рядом, или где-то спереди. Но её не было.

Он обхватил руками голову. Клервис чувствовал себя котёнком, загнанным в клетку, хотя самой клетки не было. Была лишь темнота, сплошная... Страшная.

— Знаешь, за то время, пока я живу, я видела очень много красивых юношей. Но ты... Ты такой... Таких, как ты, я никогда не видела. — Женский голос возник в тишине совсем рядом с его ухом.

Сердце бешено забилось, он её не видел, но чувствовал.

— Выйди, покажись! — сказал он, взяв себя в руки, и тут же осознал, какую ошибку допустил.

Темнота, сплошная темнота. Она не выходила, ни за что. Зачем ей выходить? Смех опять начался. Он был слишком безумным. На этот раз, закрыв глаза, он закрыл руками уши и упал на колени.

Вдруг он почувствовал, что его ноги мокрые. Он открыл глаза. Под ногами была лужа, самая обычная, грязная. Он посмотрел по сторонам. Вокруг была больница.

Нет, не больница. То есть да, он был в том же здании, но всё было не так. Какое-то слишком старомодное. Над ним возвышалась красивая огромная люстра.

— Мсье, вижу, вы попали в весьма неприятную ситуацию.

Прозвучал мужской голос возле него.

Он резко посмотрел в ту сторону, откуда слышался голос. Перед ним возвышалась высокая фигура мужчины в старомодном наряде.

— Простите? — не успев подумать, переспросил он.

— Мсье, ваша одежда в вине. Если наша графиня увидит, то, боюсь, вина за данный беспорядок ляжет на вас.

Клервис резко встал при слове «графиня», не дожидаясь конца фразы. Он осмотрелся. Вокруг ходили люди. Аристократы, светское общество.

Где я? — подумал он про себя. Не важно... Главное, чтобы здесь не было её...

Он обернулся. Вокруг были только лица — чужие, равнодушные, словно вырезанные из воска. Ни одного знакомого. Ни одного живого взгляда. Клервис выдохнул, и этот выдох прозвучал слишком громко в тишине, которой здесь быть не должно. Бал ведь? Где музыка? Он только сейчас заметил: вокруг танцуют, но никто не играет. Шаги отбивают ритм по паркету, но мелодии нет. Только шорох платьев, шёпот, смех… смех.

Он снова здесь.

— Нет, — прошептал Клервис, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Нет, её здесь нет. Я здесь. Я. Здесь. Её. Нет.

Каждое слово он чеканил, как заклинание. И оно работало. Смех стих. Люди вокруг замерли. Все. Разом. Словно кто-то нажал невидимую педаль. Клервис замер тоже, боясь пошевелиться. Они смотрели на него. Все. Даже те, кто стоял к нему спиной, — их головы были неестественно вывернуты, шеи скручены, но глаза смотрели. Сотни глаз. Пустых, блестящих, как лужи под ногами.

— Вы все… вы все просто… — он хотел сказать «просто привиделись мне», но язык не слушался. Вместо этого его губы растянулись в улыбку. Он не хотел улыбаться. Но они улыбались. И он стал таким же.

Клервис почувствовал, как что-то тёплое стекает по подбородку. Вино? Он поднёс руку — на пальцах осталась алая полоса. Но рта он не помнил. Он вообще перестал помнить, где его тело. Было ощущение, что он смотрит на себя со стороны. Вон там, посреди зала, стоит юноша в запачканном вином сюртуке, улыбается, как безумный, и медленно поднимает руки к люстре. Зачем он это делает?

— Остановись, — прошептал Клервис сам себе, но голос прозвучал отовсюду. Его собственный голос. И не его.

Он моргнул. И снова был в себе. Стоял на том же месте, но теперь его руки были в вине. Вокруг никого. Зал опустел. Свечи догорели, оставив после себя только восковые потёки, похожие на застывшие лица. Люстра над головой тихо раскачивалась, хотя ветра не было.

Клервис посмотрел вниз. На полу, в луже того, что он принял за вино, отражался свет одинокой свечи.

— Ты просто испугался, — сказал он вслух. Голос звучал ровно, спокойно, слишком спокойно. — Её здесь нет. Ты один. Ты всегда был один.

Из зеркала на стене на него смотрел его же собственный силуэт. Но в отражении он улыбался. Широко, как тогда, когда смех заполнял темноту. Клервис не улыбался. Он сжал губы. Отражение продолжало улыбаться, и его глаза в зеркале были чёрными, без зрачков, как у неё. Как у неё, которой здесь нет.

— Ты не я, — прошептал Клервис, делая шаг назад.

Отражение шагнуло вперёд.

Из зеркала.

Клервис закричал, но звук застрял в горле, потому что его собственное лицо оказалось в сантиметре от него — бледное, с алыми губами, сложенными в беззвучный смех. Оно смотрело на него с любопытством, склонив голову, как делают кошки, играющие с добычей.

— Кого ты здесь ищешь? — спросило оно его же голосом, но с чужими интонациями, растягивая слова в тягучую, сладкую карамель. — Её? Но её здесь нет. Здесь только ты. И я.

Клервис рванул прочь, не разбирая дороги, сбивая стулья, опрокидывая подсвечники. Он влетел в коридор, захлопнул за собой дверь, прижался спиной к холодному дереву, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.