Борис в Карпатах или песни Земли

Борис в Карпатах или песни Земли

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВИБРАЦИЯ

Борис заметил, что его руки трясутся ещё до того, как начала трястись земля. Это было плохо — трясущиеся руки привлекают внимание, а внимание в его ситуации было худшим, что могло случиться после зубной боли и рака. Он засунул ладони в карманы потёртого пиджака и попытался выглядеть так, как выглядит человек, который глубоко думает о математике. Или о смысле жизни. О чём угодно, только не о том, что в его чемодане лежат документы с чужими подписями и семьсот тысяч гривен, до которых никогда не доберутся люди из прокуратуры, потому что деньги лежали в горах Северной Румынии, в пещере, которую он только что нашёл вчера вечером.

Борис был высоким, но каким-то сжатым — из тех людей, которые выросли достаточно, чтобы заглядывать поверх голов толпы, но так и не научились этим пользоваться. Узкие плечи, руки с длинными пальцами, которые всегда искали что-то, за что зацепиться — карандаш, пуговицу, край блокнота.

Лицо у него было из тех, что называют интеллигентными: острый нос, очки с одной дужкой, примотанной проволокой, тёмные круги под глазами, которые говорили о привычке думать по ночам. Пиджак на нём был когда-то коричневым, теперь — просто цвета усталости. Он двигался рывками, как человек, который постоянно вспоминает, что нужно куда-то успеть.

Дорога в горах была хороша для людей, которые не бежали от правоохранителей. Для остальных она была испытанием, потому что каждый звук — треск ветки, крик птицы, отдалённый голос — казался свистком полицейского. Туман здесь вёл себя странно: не лежал в низинах, а висел между соснами горизонтальными пластами, как бинты на ране. Тропа то теряла себя в хвойном ковре, то снова нащупывалась под ногой, и скалы по краям её были покрыты мхом такого насыщенного зелёного цвета, что казалось, горы здесь дышат и что дыхание это выходит наружу вот так — зеленью и влагой.

Борис шёл уже три часа, когда встретил Виорела. Встреча произошла совершенно по-идиотски: Борис так сосредоточился на том, чтобы не ступить на сухую ветку, что почти наступил на валявшегося на земле мужчину, который спал прямо посреди горной тропы, как в собственной постели. Виорел проснулся медленно, поднялся ещё медленнее — не от растерянности, а с той обстоятельностью, с которой поднимаются люди, давно решившие не торопиться ни в чём. Посмотрел на испуганного Бориса с выражением лица, которое обычно называют философским равнодушием, и произнёс первую фразу:

— Ты, похоже, от кого-то бежишь.

Виорел был румыном — это угадывалось в чертах лица, в особом способе держать паузу перед словом, в тёмной коже, задублённой горным солнцем. Лет ему было столько, сколько бывает у людей, которые перестали считать. Широкоплечий, невысокий, с руками рабочего человека — квадратные ладони, сбитые костяшки, ногти в трещинах от ремесла, которое он давно оставил. Волосы у него были тронуты сединой у висков и торчали в стороны с полным безразличием к тому, что о них подумают. Серая рубашка, штаны из какой-то грубой ткани, сапоги, которые, по всей видимости, пережили несколько хозяев до него. Он передвигался так, как передвигаются люди в горах — не по прямой, а немного боком к склону, каждый шаг ставя сначала пяткой, как кот.

Это было настолько точно, что Борис невольно уважил Виорела. Человек, который может читать людей с такой ясностью, достоин хотя бы краткого объяснения или, в худшем случае, тяжёлого удара в челюсть. Борис выбрал первое.

— Да, — сказал он. — И ты, похоже, куда-то идёшь. Хотя нет, стоп, ты лежал.

Виорел усмехнулся. Усмешка у него была такая, которая говорит, что в жизни человек повидал всякого, что его уже ничем не удивить, и что, в общем-то, ему на всё глубоко наплевать — но не со злостью, а с каким-то спокойным смирением. Затем он встал, отряхнул рубашку и предложил:

— Пожалуй мне уже пора перестать отдыхать. Нормально, если я с тобой? Двоим всегда лучше, чем одному. Да и ты выглядишь так, как выглядит человек, который вот-вот упадёт в обморок.

Так они начали идти вместе. Туман впереди расступался перед ними с ленивой неохотой, открывая всё новые складки горного леса. Где-то над головой перекликались птицы на языке, который ни один человек не учил и никто не забывал. Тропа шла вверх серпантином, огибая выходы породы — серый известняк с прожилками, похожими на схему чего-то важного, написанную не для людей.

Виорел рассказывал о том, что вышел на пенсию полтора года назад, работал охранником в казино, потом работал вышибалой в клубе на окраине Бухареста, и в конце концов понял, что людей становится всё больше, а вот смысла в их избиении всё меньше. Говорил он медленно, с паузами, которые не были неловкими — они были частью речи, как пространство между нотами. Борис слушал и восхищался тем, как легко Виорел говорит о вещах, которые другие люди держат в себе, как гвозди в гробу.

Они шли час, потом второй. Горы здесь были не жестокими, а именно равнодушными — такими, каким бывает очень старое существо, которое перестало замечать мелочи. Склоны поросли буком и грабом, среди которых стояли одинокие ели, как часовые непонятно чего. На поворотах тропы открывались виды в долины, затянутые молочным маревом, и из этого марева торчали верхушки деревьев, как мачты утонувших кораблей.

Борис начал рассказывать про инвестиции и про то, как одна маленькая ошибка в расчётах может привести к тому, что в твоей квартире в Киеве появляются люди с поддельными судебными приказами и искренним желанием забрать всё, вплоть до привета от твоей матери. Виорел слушал и кивал, как человек, который знает, что наказание за глупость приходит всегда, просто у каждого оно своё.

А потом, в тот момент, когда Борис поднимался на небольшой холмик и рассуждал о том, что «абстрактный перенос концептуального моделирования мог бы помочь нам переоценить ситуацию с точки зрения метафизического парадокса», земля под ними дрогнула.

Это не было землетрясением. Это было что-то мягче, но в то же время глубже — так дрожит пол старого собора, когда в подземелье под ним лопается труба, только здесь не было никакого собора и никакой трубы, были только горы, которые вдруг вспомнили о себе. Борис и Виорел упали одновременно, прямо в траву, и Борис инстинктивно закрыл голову руками, как будто это могло помочь. Виорел же просто лежал, глядя в небо, и выражение его лица не изменилось.