Босиком по осколкам роз

Пролог

— В этот торжественный день, перед лицом богов и древней магии, что течёт в самой крови нашей, мы приветствуем новую семью. Отныне вы пойдёте рука об руку по бескрайнему миру, неразлучные и верные, покуда сама смерть не разлучит вас, — голос священника ватиканской церкви звучал с той приторной торжественностью, что свойственна людям, давно утратившим веру, но отточившим ритуал до совершенства. Однако его глаза... глаза смотрели на меня так, будто перед ним уже лежало остывшее тело. Без сожаления, без жалости — лишь с холодным одобрением свершившегося факта. — Да будут все присутствующие свидетелями этой святой воли новобрачных связать себя нерасторжимыми узами брака. Объявляю вас мужем и женой!

За окнами церкви небо разродилось кривой, судорожной молнией — точно сама природа корчилась от отвращения к происходящему. Серебристый свет на миг залил алтарь, высветив тени под глазами моими и моего новоявленного супруга. А я смотрела на этого человека — мальчишку, которому отныне предстояло делить со мной жизнь, — и в глазах моих не было ничего, кроме ненависти и горького укора. Нет, не ему. Себе. Своей слабости. Своему проклятому полу, что в этом мире приравнивался к клейму на шкуре.

Никогда бы не подумала, что герцогине, чьё имя заставляло трепетать высший свет, чья чудовищная магия внушала ужас даже бывалым боевым магам, придётся унижаться до того, чтобы просить руки мелкого виконта. Рода, который держался на плаву лишь чудом и, как поговаривали, долгами покойного батюшки. Но даже это не потрясло меня так, как слова отца, брошенные мне перед самой церемонией наедине, в холодной ризнице, где пахло ладаном и предательством.

«Ты лишаешься своего положения», — сказал он, не глядя мне в глаза. — «Отныне ты не наследница. Ты — лишь приложение к мужу. Дополнение. Тень».

Виконтесса... Не наследница великого рода Аддамс. Не та, перед кем склоняли головы. А чёртова виконтесса Галпин! Это не укладывалось в голове, не желало сворачиваться в стройную мысль. В одночасье лишиться всего — титула, свободы, права голоса, уважения — из-за идиотской прихоти отца. Из-за его отчаянного желания избавиться от дочери, которую он считал обузой с того самого дня, как она впервые проявила свои ведьмовские способности.

«Отдам первому, кто сделает предложение», — объявил он тогда за ужином, даже не потрудившись приглушить голос. — «Без разбора. Выдам приданое и забирайте на здоровье. Лишь бы глаза мои её не видели».

Только я не желала становиться разменной монетой в чужих грязных играх. Не желала превращаться в мешок с золотом на тощем, заросшем щетиной теле какого-нибудь охотника за приданым. Я пыталась бежать. Ночью, через чёрный ход, когда луна спряталась за тучи. Но первый же извозчик, которого я наняла, привез меня обратно к отцу. Должно быть, посулили щедрую награду. А может, просто испугались — проклятия беглой герцогини страшнее любой угрозы.

За побег я выдержала плетей. Их отсчитывал личный палач отца, человек без лица и без жалости. А после — неделя без еды в сыром подвале, где плесень покрывала стены, а крысы смотрели голодными глазами. Я научилась не кричать. Крики — это слабость, а слабым здесь не место.

Мать пыталась смягчить отца. Я слышала их разговор сквозь дубовую дверь — сначала тихие, умоляющие нотки в её голосе, потом холодное, ледяное спокойствие в его. Но он оказался непреклонен. Как скала. Как приговор. Либо брак, либо колодец с камнем на шее. Вот и весь выбор. Жуткая тёмная ведьма с дурным нравом — так меня называли в городе — никому не нужна. Даже с огромным приданым Аддамсов. Ведь титул-то дочери не перейдёт, только звонкая монета, которая в руках женщины беззащитна как новорождённый ягнёнок.

Я делала всё. Любые мерзости, любые выходки, какие только могла выдумать моя голова, чтобы эти охотники за деньгами и наследством обходили мой дом стороной. Пускала слухи о проклятиях. Пугала женихов нежитью, которую призывала по ночам. Однажды даже превратила особо настырного графа в жабу — три дня ходил, бедняга, квакал у наших ворот. Думала, напугала. Думала, отступятся.

Оказалось — напрасно.

Самый мерзкий и отвратительный из всех, кто когда-либо переступал порог нашего поместья, теперь стоял напротив меня у алтаря. Смотрел с победной усмешкой человека, который только что прибрал к рукам лакомый кусок. Его взгляд скользил по моему лицу, по плечам, по рукам, унизанным семейными перстнями, — словно прикидывал, как лучше использовать подвернувшееся сокровище. И знаете, возможно, я бы даже смирилась. Возможно, со временем я бы нашла способ сделать эту сделку выгодной для себя. Если бы не одно проклятое «но»...

Он был не сильно старше меня. Год. Какой-то несчастный, ничтожный год! Восемнадцатилетний мальчишка, у которого молоко на губах не обсохло, смел мне указывать. Отныне он считался моим законным мужем. Тем, кто до конца моих дней будет принимать за меня решения. Тем, кто получит право распоряжаться моим состоянием, моими землями, моей жизнью. Даже если смерть разлучит нас — а я поклялась себе, что так и случится, и чем скорее, тем лучше, — я всё равно останусь собственностью его семьи. Безродная вдова. Вещь без права голоса.

Смогу ли я родить наследника? Смогу ли сбежать вместе с этим наследником к отцу? Условие было поставлено чётко, как бритва. Но я не могла, не желала верить в то, что это происходило на самом деле. В моей реальности. В моей жизни, которую ещё вчера я считала своей.

Король дал своё дозволение. Скрепил печатью этот гнусный союз. Каждый присутствующий в зале сиял, точно начищенный медный кубок, — эти славные господа, которые ещё месяц назад не подали бы Галпину и руки, теперь рассыпались в поздравлениях и благословляли нас. Лицемерные твари. Я запоминала их лица.

И только лицо матери, как всегда, было скрыто чёрной вуалью. Она стояла чуть поодаль, у колонны, не подходя ближе. И в том, как сжались её пальцы на спинке скамьи, как едва заметно дрогнули кружева, я прочла то, что никто другой не заметил. Возможно, она была единственной, кто понимал меня в это мгновение. Кто знал, каково это — быть проданной за мир, за тишину, за удобство сильных мира сего.