Босиком под двумя лунами

Граница, которую заметила только тень

Кира ненавидела банки из-под оливок.

Не сами оливки, их-то она как раз любила, солёные, упругие, а банки. Они вечно попадались под руку, когда на столе и так не было места. Узкое горлышко, мутное стекло, и кисть вечно стукается о края, разбрызгивая воду.

— Чёрт, — тихо сказала Кира, вытирая рыжей от охры тряпкой развод на столе.

Натурщица Машка, которой платили за два часа молчания, даже бровью не повела. Она сидела на подиуме в позе «уставшая нимфа»: левая рука на бедре, голова откинута, взгляд в потолок. В аудитории прохладно и пахнет библиотекой, Кире всегда казалось, что в этом кабинете витает запах старых страниц. Это от всех этих экзаменационных листов с эскизами, да и вообще, когда пишешь акрилом, всегда стоит какой-то запах сырости и плесени. А за окном… Она точно знала, там сейчас жарко, даже душно, но тааак пахнет летом. Нужно сосредоточиться на Машке.

Завтра последний экзамен. Композиция.

Кирин эскиз утвердили с третьего раза: «Девочка у окна, стол с фруктами на заднем плане, свет сбоку, настроение томления». Томления у Киры было хоть отбавляй. Томление по тому, чтобы это всё наконец кончилось. Чтобы она могла выспаться, съесть нормальный завтрак, а не булку на бегу, и чтобы спина перестала ныть от трёх дней в полусогнутом положении. И перестать думать об этой технике сфумато, о которой нудит над ухом Ефимыч.

Она поправила холст на подрамнике и взялась за кисть. Мазок за мазком. Задний план ещё не дописан…

— Перерыв пять минут, — объявил преподаватель, для них- Ефимыч, сутулый мужчина с бородкой клинышком, и вышел курить.

Машка тут же обмякла, потянулась, хрустнула шеей и полезла в телефон. Кира взяла банку с водой, ту самую, из-под оливок, бросила в неё кисть, широкий флейц, испачканный в сиене, и смотрела, как окрашивается вода.

И мир споткнулся.

Кира не услышала щелчка, не увидела вспышки. Просто вода вдруг перестала быть водой. Она распалась на тысячу крошечных шариков, переливающихся, будто ртуть, взлетела вверх из банки и начала расти. Шарики увеличивались на глазах — от макового зёрнышка до горошины, от горошины до вишни. Они кружились, сталкивались, слипались и снова распадались, и сквозь них Кира увидела бесконечную гладь. Чёрную. Или синюю. Или цвета штормового моря, который она с упорством смешивала на последнем занятии.

Водоворот. Медленный, величественный, он затягивал её взгляд внутрь, как будто раскрылась воронка и эта воронка несла её в неизвестность. Было совсем не страшно. Удивительно спокойно. «Наконец-то отдохну», — мелькнуло где-то на задворках сознания.

А потом вода снова стала водой. Шлёпнулась обратно в банку, расплескав по столу пару капель. Флейц стукнулся о стекло.

— Ты чего? — спросила Машка, не поднимая головы от телефона.

— Ничего, — Кирин голос прозвучал глухо. Она сглотнула. — Засмотрелась.

Кира тряхнула головой, отчего хвост рыжих волос хлестнул по щеке. Волнение и недосып перед экзаменом. Преподаватель рассказывал про галлюцинации у художников — мол, когда долго смотришь на один цвет, сетчатка устаёт и мозг дорисовывает то, чего нет.

«Всё дело в стрессе», — убедила она себя.

Но рука всё равно дрожала, когда она снова вынула и макнула кисть в воду. Но вода вела себя прилично. Не распадалась и не втягивала её в себя. Просто была водой — мутной, тёплой, пахнущей охрой водой.

Кира выдохнула.

Закончить картину она не успела — задник остался сыроват, но Маше заплатили, и она величественно удалилась. Ефимыч кивнул: «Сойдёт,перед экзаменом успеешь доделать». И Кира вывалилась на улицу с единственным желанием: не думать.

В парк она свернула почти бессознательно. Ноги сами принесли туда, где весна ещё держалась, не сдаваясь летней духоте. На аллеях было прохладно. Яблони цвели бело-розовым безумием. Их лепестки кружились в воздухе как снег. Где-то заливались птицы и галдели дети. Мир жил обычной жизнью, без охры и томной Машки.

Она купила мороженое в ларьке на входе в парк и сейчас пыталась откусить ледяной край пломбира вместе с вафлей. Вафля, как всегда, отваливалась, а пломбир таял на губах и стекал по подбородку. Кира рассмеялась, вытерлась тыльной стороной ладони и подставила лицо ветру.

«Всё будет хорошо, — подумала Кира. — Завтра экзамен, потом лето. Можно будет спать до обеда. И писать то, что хочется, а не то, что требует Ефимыч».

И тут, краем глаза, она заметила пруд. Она ходила по этой алее с детства и могла поклясться, что не было тут никаких прудов никогда, даже луж не было. Кира встала и задумалась: было очень любопытно заглянуть, что там. Ведь выкопали зачем-то, может, рыб запустили, кувшинок насадили. Ну, парк же.

Вблизи пруд совсем не выглядел свежевыкопанным. Маленький, давно не чищенный, с зелёной ряской у самого берега.

Она подошла к самому краю и заглянула. Вода была тёмной, не пропускала в себя, лишь отражала яблони, что склонились, и Киру, которая смотрела вниз, на свою тень, и пыталась понять, что её смущает.

Она постоянно встряхивала головой, чтобы убрать волосы с глаз, но ветер закидывал их снова и снова, а лёгкая юбка надувалась пузырём. А вот её отражение стояло ровно. Слишком ровно.

Кира начала шевелить руками, тень как-то помедлила, но повторила всё за ней. На секунду ей показалось, что тень открыла глаза и посмотрела. Кира отшатнулась, наступила себе же на кроссовок и чуть не упала.

— Да что за… — выдохнула Кира.

Посмотрела снова. В пруду плавали карпы кои — обычные, оранжево-белые, с глупыми ртами, открывающимися в такт дыханию. Их глаза были маленькими и чёрными. Совсем человеческими. Значит, всё-таки запустили рыб-то.

Она моргнула в ответ, и рыба ушла на глубину. Тень побежала рябью. Вода стала просто водой — мутной, холодной, ничего необычного.

Кира стояла, сжимая остатки мороженого, которое потекло по руке, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. «Мне показалось. Конечно, показалось. Недосып. Экзамен. Три дня за мольбертом. Такое бывает».