Босс. 45 – баба ягодка опять

13

Михаил

— Где ты так долго был? — обиженно, полушёпотом вопрошает моя милая Снежана

Надувает свои пухлые, будто нарисованные, губки. Хмурится. Её густые пшеничные волосы очаровательными волнами обрамляют молодое, свежее, кукольное лицо.

Глаза — большие, голубые. Кожа — фарфоровая, с лёгким румянцем на щеках.

Одета она в узкое бежевое платье из плотного трикотажа, облегающее каждую изгиб её стройной фигурки. Туфли — на высоком тонком каблучке.

Очаровательная малышка. Так и хочется немедленно увести её в тёмный уголок и вкусить её молодость, её энергию, её сочность.

Но сейчас Снежана, конечно же, будет играть в недотрогу. Мне эта игра по душе.

Мне иногда нравится, когда она капризничает и обижается, но она прекрасно знает границы. Никогда не переступает их.

Она чувствует, когда её капризы меня возбуждают, а когда начинают раздражать.

Не просто хорошая куколка. Она моя — умница.

— Ты меня даже не обнял, — фыркает она, отворачиваясь к окну, за накрапывает мелкий и противный дождик.

Я сажусь за столик, тянусь к меню в кожаном переплете. В воздухе пахнет свежемолотым кофе, корицей и чем-то сливочным. Фоном играет ненавязчивый джаз.

— Ты не поверишь, но я застрял в лифте, — хмыкаю я, пробегаясь глазами по списку завтраков.

Она резко поворачивает ко мне голову. Пшеничные волосы пружинят.

— Я тебе не верю!

— Но это так, — поднимаю на неё взгляд и улыбаюсь. — Не самый приятный опыт.

Она миленько раздувает ноздри. Выдыхает.

— Ты врешь, — заявляет она, встряхивая локонами, и садится.

Не рядом на диванчик, а напротив, на стул. Складывает руки на столе. Ногти — острые, покрытые перламутрово-розовым лаком. — Миша, я ведь просила тебя об этом совместном завтраке целую неделю. И ты всё равно взял и опоздал.

Я вновь отрываю взгляд от меню. Немного прищуренный, без улыбки. Мол, хватит, дорогая. Тон стоит сменить.

Она ловит его, чуть съёживается. Хмурится уже не капризно, а настороженно.

— Ты… правда застрял в лифте? — спрашивает она уже другим тоном.

Тише. Показывает мне свою покорность.

Я киваю, возвращаюсь к меню. Омлет с трюфелями. Или бенедикт? Желудок молчит, он ещё не отошёл от утреннего кофе и противостояния с Поздняковой.

Вот что за баба? Хамит, огрызается и еще смеет про психологов что-то вещать. Уволить бы, но нельзя оставить логистов без руководителя. Пока не буду ее трогать, но начну искать замену.

Снежана кусает губу. Вздыхает. И заявляет, но уже тоном повеселевшим, светлым:

— Ладно, я тебя прощаю. Ну как можно на тебя злиться? Ты же такой мишка. Мой мишка.

После этого она поднимается. Плавно, как кошечка. И пересаживается ко мне на диванчик.

Обивка мягко прогибается под её лёгким весом. Я машинально приобнимаю её одной рукой, другой продолжаю листать меню. Теплая, живая. пахнет сладким яблоком.

— Ты такой бука, — шепчет она мне в шею, прижимаясь. Её губы касаются кожи. Лёгкое, горячее прикосновение.

Лёгким движением она касается губами моей щеки, прижимается ко мне крепче и с щенячьим восторгом заглядывает в лицо.

— Я тоже однажды застряла в лифте. Одна. Было страшно, — Она делает паузу, и в её голубых глазах зажигаются озорные огоньки. — Но если бы я застряла в лифте вместе с тобой… — она мурлыкает, и я заинтересованно кошусь на неё.

Она сладко улыбается. Хитро прищуривается и жарко выдыхает мне в щеку:

— То мы бы с тобой точно не соскучились.

— жаль, что не ты была со мной в лифте, — говорю я, и моя рука сама собой опускается ей на талию, чувствуя под тонким трикотажем тёплый, упругий изгиб.

Затем она резко замирает. Отстраняется на полторы секунды. И начинает своей маленькой, холёной ладошкой с острыми ноготками прощупывать пиджак на моей груди.

— Что это у тебя там? — говорит она, и в её голосе снова появляются нотки каприза, но уже игривого. — Подарок для меня?

Она уже с бессовестной девичьей наглостью лезет ловкими ручками во внутренний карман моего пиджака. Её пальцы шуршат по шёлковой подкладке.

— Что же там? — с предвкушением тянет она и резко выхватывает ту самую рамку с фотографией, что я забрал у Поздняковой.

Снежана разворачивает её к себе снимком. И вся застывает.

Её большие голубые глаза становятся ещё больше. Фарфоровая кожа бледнеет, румянец сходит. Она смотрит на фотографию. На нас с Поздняковой. На летающие вокруг нас сердечки. На блёстки.

В ресторане играет джаз. Смеётся чья-то компания за дальним столиком. Звенит ложка о фарфор.

А Снежана сидит недвижимо. Потом медленно, очень медленно поднимает на меня растерянный, потерянный взгляд.

— Это ещё что такое, Миша? — шепчет она.