Босс. 45 – баба ягодка опять

24

МИХАИЛ

Выравниваю дыхание. Делаю глубокие, размеренные вдохи. Грудь поднимается и опускается горячая и шумная от бега.

Солёный едкий пот стекает по вискам.

Смотрю в ожидании на Позднякову.

Она стоит в дверях моей тренажерной комнаты, зажав у груди синюю папку. Краска смущения залила её щёки, шею, даже уши.

Я даже осязаю кожей её горячее и предательское смущение.

Она старается держать глаза на моём лице, но её взгляд все же сползает к моей груди и животу, мокрым от пота, а потом ее взгляд опять перескакивает на мое лицо.

После каждого такого маршрута она краснеет ещё сильнее. Будто не сорокапятилетняя женщина, а студентка, впервые увидевшая голого мужика в душевой общежития.

Да юные дуры не так смущаются! А эта… эта целомудренная разведёнка, которая близко к себе мужиков не подпускала, алеет вся. Вот-вот либо лопнет, либо описается.

Наконец она делает медленный, шумный выдох. Сжимает папку покрепче, и поднимает с гордым вызовом подбородок.

— Так вы, значит, в курсе того, что я хожу беременная от вас, Михаил Валентинович?

Я опять психую. Опять во мне вспыхивает лютое раздражение и желание бить стены.

Снежана после моего вчерашнего предложения воспитывать воображаемого ребёнка от Поздняковой обиделась. Выскочила из машины, хлопнула дверью и убежала, театрально и красиво вытирая слёзы с щёк.

Уже почти сутки молчит и я не звоню. Я ей не мальчишка, который будет оправдываться за сплетни тупых бабищ.

— Знаешь, что самое удивительное во всей этой ситуации? — медленно, почти шёпотом говорю я и делаю шаг к Поздняковой.

Она не отступает, но зрачки у неё резко расширяются.

— Что? — выдыхает она.

— То, что люди действительно и всерьез поверили, что я и ты кувыркались.

Я расплываюсь в широкой, язвительной улыбке:

— Да ещё так покувыркались, что заделали ребёнка.

Да, я сейчас груб и жесток, но мне нужно выплеснуть это бешенство и накопившуюся за сутки злость.

И почему-то с Поздняковой она становится ярче. Глубже. Темнее.

Что меня больше всего бесит? Её наглость? Её упрямство?

Или её нелепое смущение, её глупая наивность? Она же уже не в том возрасте, чтобы краснеть перед голым мужчиной. Не в том, чтобы видеть во мне объект для женского волнения и стыдливого желания.

— Вы воняете, — неожиданно громко, чётко заявляет она. Не моргает. Смотрит прямо мне в глаза. — Вам бы принять душ, Михаил Валентинович.

Воздух между нами сгущается. От меня действительно несёт. Ещё бы не несло. Я тут уже почти час бегаю.

— Так пахнет мужчина, Позднякова, — наклоняюсь я к ней. — Так пахнет живой мужик.

Она не моргает. Не отводит взгляд.

— Грязный, потный мужик, — тихо, но отчётливо парирует она. — И да, надо признать… — делает небольшую паузу,, — …не каждый мужик так пахнет. Аж в глазах режет.

Я собираюсь рявкнуть на неё, чтобы она заткнула свой рот и катилась к чёрту из моего кабинета, но в этот момент по моему телу от затылка, по разгорячённым после бега мышцам прокатывается остаточная волна жара. И уходит она резко вниз по животу, под резинку штанов к моему солдату.

Физиология. Чёртова физиология. После хорошей нагрузки, если она не выматывает в хлам, всегда накатывает это распирающее, плотное напряжение.

Неизрасходованная энергия ищет выход. Преобразуется в желание. В мощное возбуждение.

Оно нарастает с каждой секундой перед Поздняковой.

Я делаю ещё один глубокий и шумный вдох.

Пока я осознаю внезапную, дикую волну жара в штанах, Позднякова хмыкает, совершенно не подозревая, что её босс сейчас переживает некую физиологическую активность.

— Но вы правы, — говорит она снисходительно, разворачиваясь на носочках своих строгих туфель. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваш запах.

Цокает каблуками по полированному полу и уверенной походкой выходит из тренажёрной комнаты в мой кабинет. Я медленно иду за ней.

— А для чего же? — глухо спрашиваю я, и мозг понемногу начинает отключаться.

Остаётся только тяжелое пульсирующее напряжение. Ненавижу это состояние, когда нет рядом Снежки, чтобы “выпустить пар”.

— Я принесла вам квартальный отчёт, — строго, с вызовом говорит Вера, подходя к моему рабочему столу.

Она кладёт папку на полированную столешницу с громким хлопком, и в этот момент мой взгляд против моей воли соскальзывает на её пятую точку.

Она стоит ко мне боком, слегка наклонившись над столом. Юбка-карандаш тёмно-синего цвета обтягивает бёдра, подчёркивая линии, ида, надо признать… не так уж всё плохо у Поздняковой с задницей.

Мысленно тут же одёргиваю себя. Наверное, надела какие-нибудь модные в её возрасте утягивающие трусы с поролоновой подкладкой для ягодиц. Да, точно. Эти тетки за такими труселями в очередь выстраиваются и мужиков обманывают, а когда доходит до постели, то выясняется что наливные яблочки — уши спаниеля, а сочный персик — бугристая курага.

А напряжение в штанах становится только сильнее. Отчётливее. Назойливее.

Позднякова тем временем полностью увлечена своей ролью гордой, независимой разведёнки. Она поправляет прядь волос со лба и говорит твёрдо:

— Мне нужна ваша подпись, Михаил Валентинович.

И в этот момент на столе, рядом с папкой, вибрирует мой смартфон. Экран загорается. На нём фотография Снежаны, которая кокетливо подмигивает в камеру.

Позднякова смотрит на экран, потом медленно переводит взгляд на меня, и на её губах расцветает снисходительная, по-женски высокомерная ухмылка.

— Ваша невеста звонит, — говорит она. — Наверное, хочет обсудить с вами… мои скорые роды, — улыбается язвительно, будто знает о том, что Снежка "будет воспитывать моего ребенка", — вы уж передайте ей, чтобы она пасть не раззевала на мою двойню.

— Двойню?! — поперхнувшись, переспрашиваю я.