Босс. 45 – баба ягодка опять

27

МИХАИЛ
Я не сразу понимаю, что происходит и что творит Позднякова.

Лишь когда она горделиво встряхивает волосами и когда я вдыхаю запах сладкого миндаля , до моего разжижённого горячей кровью мозга доходит.

Она стоит передо мной в расстёгнутой блузке.

Разум и тело сейчас реально живут отдельными жизнями. Пока мозг пытается обработать новый образ Веры Поздняковой в растегнутой блузке и распущенными волосами, тело уже давно отправило все ресурсы ниже пояса.

Я пялюсь не моргая на мягкие округлости в бежевых скромных кружевах. Никакой кричащей вульгарности. Всё очень интеллигентно, но этот маленький бантик посередине между чашечками кажется мне самым соблазнительным бантиком на свете.

Я весь сейчас готов вот-вот лопнуть. Под поясом тренировочных штанов всё надулось, налилось тяжестью и горит.

Мне кажется, что если я сейчас шевельнусь, то из меня так мощно выстрелит, что прорвёт саму ткань мироздания, минует материальную реальность и сразу же нырнёт в живот Поздняковой. Тогда двойня точно материализуется во всем этом абсурде со сплетнями, ревностью невесты и наглостью Поздняковой.

Вибрация смартфона на столе нарастает, сливаясь с гулом в ушах, а я не могу отвести взгляда от живой мягкой плоти Поздняковой.

Вера резко подаётся в сторону стола, хватает мой телефон, и от каждого её движения она колышется. Покачивается.

Однако я вижу лишь часть Веры. Под ажурным плетением ткани от меня спрятано самое главное средоточие женской красоты: вишенки на пирожных. От мыслей о пирожных с вишенками у меня даже рот заполняется густой горячей слюной.

Я даже сглатываю как голодный пёс.

Краем сознания я слышу, как Позднякова рявкает в мой смартфон:

— Он занят квартальными отчётами!

Моему мозгу сейчас всё равно на глупую, ревнивую Снежану. Её сейчас нет рядом, сейчас она совершенно не властна надо мной.

А властна вот эта разъярённая фурия с распахнутой блузкой и глазами, полными ненависти.

Инстинкт бьёт в виски. Адреналин выжигает последние островки разума. Я резко вскидываю в её сторону руку, и не знаю даже, с какой целью. Схватить? Притянуть? Швырнуть на этот дубовый стол и наконец-то действительно заняться её “квартальной отчетностью”?

Но Позднякова оказывается проворнее. Она сейчас тоже живёт по законам адреналина.

Когда моя ладонь почти касается её плеча, она ловко, перехватывает моё запястье двумя ладонями. Сжимает сильно.

А потом она буквально вгрызается мне в предплечье ближе к сгибу локтя. Туда, где кожа тонкая и очень чувствительная.

Позднякова кусает меня так сильно, что мне кажется, её зубы прорывают кожу и сдавливают мышцы.

Острая и глубокая боль пронзает всю руку. В глазах вспыхивают искры Я отшатываюсь от Поздняковой.

Она разжимает челюсти и тоже отстраняется Я отдёргиваю руку, смотрю на багровые полумесяцы-отпечатки её зубов, а затем перевожу ошарашенный взгляд на эту зубастую ехидну.

— Ты меня укусила, Позднякова! — заявляю я громко, и в моём голосе слышится какая-то слишком детская обида.

Как у маленького мальчика, которого незаслуженно в песочнице девочка ударила пластиковым ведёрком по голове.

Позднякова, судя по её ошалевшим глазам, тоже не особо-то соображает. Она сдувает прядь волос со лба, а я потираю её злой и ядовитый укус. Глаза в глаза.

Потом она, громко цокая низкими каблуками по полированному паркету, шагает к двери.

На ходу она лихорадочно застёгивает блузку. Пальцы дрожат, пуговицы не сразу попадают в петли. У двери ловким, привычным движением собирает растрёпанные волосы и с силой закалывает шпильками.

А я стою у стола и потираю укс. Полуголый, покусанный, растерянный, потный. И до неприличия разгоряченный.

Это самая нелепая и унизительная ситуация в моей жизни. Никто и никогда меня так не кусал. Игриво покусывали — да, но Позднякова будто хотела от меня откусит кусок мяса с кровью.

Вот же акула.

Рычу ей вслед:

— Позднякова, а ну вернись! Я тебя сейчас увольнять буду! Ох, как я тебя сейчас поувольняю!

Она не оглядывается. Совершенно никак не реагирует на мой рёв. Дёргает дверь на себя и выскальзывает из кабинета.

Проходит несколько секунд тишины. Во мне вспыхивает неконтролируемый азарт первобытного охотника, который не может позволить своей строптивой и зубастой добыче вот так просто уйти.

Сейчас пятидесятилетнего Градова Михаила Валентиновича, который презирает разведённых баб после сорока, не существует.

Сейчас действует разъярённый, потный мужик, которого Позднякова довела до настоящего бешенства.

Что за женщина?! Совсем страх потеряла!

Я делаю рывок к двери. Выскакиваю в приёмную.

В приёмной Поздняковой не вижу. Зато вижу мою секретаршу Марину. Она замерла возле кофемашины с пустой фарфоровой чашкой в руке. Её глаза за стёклами очков округляются.

— Святые пассатижи, — шепчет она и кашляет, поперхнувшись своей же слюной.

Я не обращаю на неё внимания. Делаю решительный, уверенный шаг к выходной двери, намереваясь ринуться в коридор и догнать беглянку.

— Михаил Валентинович! — вдруг требовательно, почти материнским тоном заявляет Марина. — Вам нельзя в таком виде показываться перед подчинёнными!