Босс Дед Мороз или Пышное увлечение

Глава 16. Максим Олегович

Удар был настолько неожиданным, что сознание на секунду отключилось. Не физическая боль – она была ничтожной. Удар хлыста по щеке лишь обжег кожу. Нет. Это был удар по всему, что составляло меня: по контролю, по достоинству, по самой сути моей личности – Максима Олеговича Крылова, которого никто и никогда не смел тронуть.

Я стоял, прижимая ладонь к горящей щеке, и смотрел на нее.

На Анну.

Ее рука еще была поднята, пальцы чуть сжаты. В ее глазах не было ни страха, ни торжества. Была чистая, неразбавленная, ледяная ярость. Та самая, что я видел при нашем первом споре. Только сейчас она была направлена прямо в меня. И она была права. Абсолютно, стопроцентно права.

Я перепутал. Я набросился. Я сказал эти дурацкие, панические слова: «Я бы никогда не изменил тебе с ней!».

И вот теперь я получал по заслугам. Но почему от нее? Почему этот удар, публичное унижение от этой… пышки, которая должна была быть сломлена, жалка и изгнана, жжет так, будто она выжгла на мне клеймо? Не обида на Кристину, не стыд перед ней, а именно эта дикая, уязвленная гордость от того, что Анна посмела.

Мои мысли, хаотичные и острые, были прерваны. Кристина достигла самообладания быстрее всех.

- Ну что, милочка, - ее голос, обычно томный и бархатный, зазвенел, как разбитое стекло. – Пробиваешься наверх проверенным способом? Пока начальство одиноко и невеста далЁко? Удобно воспользовалась оплошностью в темноте?

Я хотел ее остановить. Сказать: «Хватит, это я виноват». Но слова застряли в горле. Я просто смотрел, как Кристина, не двигаясь с порога, методично, с хирургической точностью, разносит Анну в пух и прах. Она говорила о «беспринципности», о «дешевых уловках», о том, как «некоторые» пытаются пролезть не по профессиональным качествам.

Анна молчала.

Не опустила головы. Не вытерла размазанную по моей вине помаду. Она стояла, как скала, принимая этот ядовитый дождь, и в ее позе читалась такая внутренняя сила и такое презрение ко всей этой ситуации, что мне стало… неловко. Неловко за Кристину. За ее изысканную жестокость, которая в данный момент казалась ударом ниже пояса. Ведь Анна ничего не делала. Она просто… была. А я…

Внутри что-то екнуло. Что-то, отдаленно напоминающее жалость, но острое, как укол. Жалость именно к ней. К этой упрямой, дерзкой, нелепо-мягкой женщине, которую я сам втянул в этот грязный фарс, и которая теперь молча стояла под огнем, не проронив ни слезинки. Моя ложь - «с ней» - звучала в унисон с нападками Кристины, и от этого становилось тошно.

- Крис, хватит, - наконец выдавил я, делая шаг вперед, но не к ней, а, как будто заслоняя собой Анну, хотя физически этого не сделал. – Это… моя ошибка. Не ее. Все.

Я посмотрел на Анну. Наши взгляды встретились. В ее глазах я прочитал что-то вроде: «Ну наконец-то догадался». И что-то еще, более сложное, что я не смог расшифровать.

- Можете идти, Соколова, - сказал я, и это прозвучало не как приказ, а почти как просьба.

Она кивнула.

Один раз.

Коротко.

Затем, прежде чем развернуться, она сказала четко, глядя на меня, как будто Кристины не существовало:

- Сотрудники все еще ждут Деда Мороза, Максим Олегович. И торт, кажется, уже кончается.

Анна вышла. Не унижено. Она вышла с достоинством, которое я сейчас чувствовал полным отсутствием в себе.

Как только дверь закрылась, Кристина взорвалась:

- Ты слышал это?! Этот дерзкий тон! Она тебе указывает! И этот ее вид… невинная овечка! Да она просто…

Я не слушал. Ее слова сливались в одно раздраженное жужжание. Все мое существо было сконцентрировано на пылающей щеке и на образе Анны, принимающей удар. В кармане бархатных штанов жалобно завибрировал телефон. На автомате я вынул его. Сообщение.

От Анны.

Я открыл его, ожидая очередной отчет или что-то в духе «я подаю заявление».

Текст был коротким: «Все ли в порядке? Кристина поверила вам?»

Мозг, привыкший к многоходовым схемам и анализу, просек суть мгновенно. Как будто кто-то влил в черепную коробку чистый спирт – пронзительно, холодно и ясно.

Она не дала мне пощечину от злости. Нет. Это был жест. Рассчитанный, театральный, отчаянный жест. Она видела Кристину в дверях. Видела мой панический лепет. И она… взяла на себя роль разгневанной, оскорбленной сотрудницы, которую начальник по ошибке поцеловал. Она дала Кристине наглядное «доказательство»: смотри, я так возмущена этой оплошностью, что готова ударить твоего жениха. Значит, между нами ничего нет и быть не могло.

Она меня выгородила. Ценой собственного унижения и этой пощечины, которую я заслужил по всем статьям, она попыталась сохранить мою… что? Мои отношения? Мое достоинство?

Почему?

И тут, как внезапный, незваный гость, в голову вкралась мысль. Мгновенная, четкая и от этого еще более невыносимая: жаль.

Жаль, что это был лишь жест. Жаль, что между нами действительно ничего нет. Жаль, что этот поцелуй в темноте, этот взрыв страха, тепла и чего-то еще, что я не мог назвать, был всего лишь ошибкой. Моей ошибкой.

Я поднял глаза на Кристину, которая все еще что-то говорила, и вдруг ее идеальные черты, ее праведный гнев показались мне… чужими. Театральной декорацией. А в ушах все еще стоял звук того хлопка и горела щека от прикосновения, которое, как я теперь понимал, было для нее не концом света, а лишь способом меня спасти.

- Крис, - перебил я ее, и мой голос прозвучал устало и глухо. – Замолчи. Просто… замолчи.